Тишина ночи была плотной, как глина, которую месят руками, и в этой тишине каждый звук был событием — сверчки, певшие свою бесконечную песню, ветер, шуршавший по сухой траве, и где-то далеко гул артиллерии, настолько далёкий, что казался частью фона, как шум крови в собственных ушах. Но среди этих звуков был один, не принадлежавший ночи, не бывший частью ландшафта, не долженствовавший существовать в этой тишине, — жужжание, слабое, но отчётливое, как комариный писк, доносившийся откуда-то из глубины черепа, из-за барабанных перепонок, из того места, где мозг обрабатывает сигналы, которые никогда не приходят.

Холод металла проступил сквозь перчатки, когда пальцы сжали автомат, и тело замерло, прислушиваясь, напрягшись, как струна, готовая лопнуть, а глаза вглядывались в черноту, пытаясь различить точку, которая могла быть дроном, но в этой черноте не было ничего, только темнота, давившая на зрачки, как влажный бетон. Жужжание продолжалось, слишком равномерное, слишком ровное, как гул трансформаторной будки, работающей на холостых оборотах, и в этой равномерности было что-то механическое, но не живое, не то, что издаёт дрон, ищущий цель, маневрирующий, дышащий смертью.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Фантомный звук. Это в голове. Синдром стеклянной стены». Слова были знакомыми, как шрам на руке, как боль в колене, как звон в ушах, оставшийся после контузии, и знание, что это такое, уже было — он проходил через это в 2003 году, когда после первого боя мозг перестал отличать реальные угрозы от фантомных, и он слышал дроны там, где их не было, и видел точки там, где было только небо. Тогда это прошло через месяц. Теперь — может не пройти. Теперь — может остаться навсегда, как часть тела, как часть души, как часть той новой личности, которая выросла из глины и крови.

Жужжание не уходило. Слабое, но настойчивое, как зубная боль, не дающая забыть о себе ни на секунду, оно заставляло дыхание становиться чаще, мышцы плеч — сжиматься, пальцы на автомате — напрягаться, готовые нажать на спуск. Но выстрела не было, потому что стрелять было не в кого, враг — это собственный мозг, не могущий отличить реальность от иллюзии, видящий угрозу там, где её нет, не дающий расслабиться даже в тишине.

Голос прозвучал тихо, с ноткой напряжения, которое пыталось скрыться, когда тело повернулось к блиндажу:

— Слышите жужжание?

Тишина. Только сверчки, продолжавшие свою песню, и ветер, шуршавший по сухой траве, и где-то далеко — гул артиллерии, настолько далёкий, что казался частью фона. Потом голос Очков донёсся из темноты, тихий, но ровный, как у человека, привыкшего контролировать себя в любой ситуации:

— Нет. Тихо.

Слово повисло в воздухе, смешалось с тишиной, и собственное дыхание стало ровнее, напряжение отпустило плечи, жужжание стало чуть тише, когда пришло знание, что это только его собственный звук. Голос был ровным, и в нём была не горечь, а скорее принятие, приходящее с опытом, когда знаешь, что не можешь изменить то, что происходит в твоей голове:

— Значит, только у меня. Это — фантом. От контузии.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, настолько далёкая, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Кеды заворочался в своей нише, и доски скрипнули под его весом, и голос раздался из темноты, тихий, с ноткой беспокойства, прорывавшегося сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Это пройдёт?

Дыхание задержалось на мгновение, и жужжание стало громче, когда лёгкие перестали двигаться, и выдох вышел, и холод проступил сквозь ткань формы, и боль в левом колене отдалась глухой волной. Голос был ровным:

— Пройдёт. Или не пройдёт. Но мы к нему привыкнем.

Слова вырвались из горла, как выдох, и они были правдой, которую нельзя обойти, которую нельзя смягчить, потому что ложь была бы слишком тяжёлой, слишком холодной, чтобы её можно было вынести. Жужжание могло остаться навсегда, как звон в ушах, слышимый каждый раз, когда наступает тишина, как боль в колене, напоминающая о себе при каждой перемене погоды, как шрамы на руках, не исчезающие, но становящиеся частью тела. Он привык к этому. Кеды тоже привыкнет. Или не привыкнет — но тогда он сломается, и это будет его выбор, его путь, его конец.

Холод металла проступил сквозь перчатки, когда пальцы сжали автомат, и жужжание стало частью тишины, перестало замечаться, потому что мозг, создавший этот звук, может его же и отключить, если сосредоточиться на чём-то другом. Голова поднялась, и взгляд был устремлён в черноту, и в этой черноте не было ничего, но знание, что враг там, что дроны могут вернуться, что тишина — это обман, и что нужно быть готовым, потому что реальность всегда страшнее, чем фантом, и потому что нельзя позволить себе расслабиться, даже когда всё тихо, — это знание было твёрдым, как камень.

— Очки, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Смотри в небо. Если увидишь что-то — кричи. Я буду слушать. Но не жужжание — ветер. Ветер — это реальность. Жужжание — это война внутри меня.

Очки кивнул, хотя в темноте это было не видно, и голос его был тихим, но уверенным:

— Понял. Я смотрю.

Тело сидело на бруствере, неподвижное, как камень, как часть этого ночного ландшафта, и в этой неподвижности было что-то, напоминавшее о том, что он был здесь уже давно, что он был частью этой земли, этой глины, этой тишины, которая всегда ждёт, чтобы взорваться. Жужжание осталось, но стало тише, как будто мозг понял, что его не слушают, что его не боятся, что его принимают как часть реальности, которую нельзя изменить, но можно вынести.

Привыкай. Это теперь часть тебя. Слова звучали в голове, но они не были чужими — они были его собственными, и в них была не горечь, а скорее принятие, приходящее с опытом, когда знаешь, что война не заканчивается, когда стихают выстрелы, что она продолжается внутри, в твоей голове, в твоих снах, в твоём дыхании, в твоём сердце, бьющемся ровно, как метроном, отсчитывающий минуты до рассвета.

Считались минуты. Четыре часа до рассвета. Четыре часа тишины. Четыре часа жужжания, которое было не дроном, а собственным мозгом, не могущим отличить реальность от иллюзии, видящим угрозу там, где её не было, не дающим покоя даже в тишине. Он привыкнет. Или не привыкнет. Но он будет жить. Потому что это — его жизнь. И он не собирался её отдавать.