Пальцы Романова сжимали край кевларовой сети, и ткань была грубой, с мелкими ворсинками, которые цеплялись за кожу, как сухая трава, и вплетённая в неё медная нить поблёскивала в сером свете, как тонкая паутина, которая отражала даже тусклые лучи, пробивавшиеся сквозь облака. Сеть лежала на глине, и её край был неровным, с узлами, которые были завязаны вручную, и от неё пахло резиной и металлом, смешанным с запахом сырой земли, которая прилипала к кевлару, оставляя на нём тёмные пятна. Ветер колыхал её, когда Романов поднимал её над головой, и ткань шелестела, как сухие листья, и медная нить позвякивала, как тонкая струна, которая вибрирует от малейшего движения.

— Растянуть сеть над блиндажом и траншеями, — сказал Романов, и голос его был командным, как приказ, который не обсуждается, и он шагнул к первому колу, вбитому в глину, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, когда он натягивал край сети, закрепляя его на колу с помощью проволоки, которая была холодной и жёсткой, как сталь. — Кевлар с медной нитью. Если дрон врежется — сеть его задержит, взрыв будет выше. Нас не заденет.

Руки Кеды схватили другой край сети, и его пальцы, тонкие, с длинными ногтями, сжали ткань, и он потянул её в сторону, натягивая, чувствуя, как кевлар сопротивляется, как медная нить натягивается, как сеть начинает принимать форму, которая должна была укрыть их от неба. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с грязью, и его дыхание было частым, но ровным, как у человека, который учился быть тенью, и он закрепил свой край на втором колу, затягивая проволоку с усилием, пока она не заскрипела, как старый механизм.

Дед подошёл с третьим углом, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он наклонился, закрепляя сеть на колу, который был вбит в глину у входа в блиндаж. Его пальцы, кривые, с распухшими суставами, двигались медленно, но уверенно, как у человека, который делал это сотни раз, и он затянул проволоку, чувствуя, как сеть натягивается, как она начинает нависать над ними, как паутина, которая ждёт свою добычу.

— Если дрон врежется — сеть его задержит, — повторил Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он отошёл назад, проверяя натяжение. — Медная нить замкнёт контакт, и взрыв произойдёт выше. Нас не заденет.

Рука его поднялась к сети, касаясь её пальцами, и он чувствовал, как кевлар пружинит под нажатием, как медная нить холодит кожу, как ткань натянута достаточно туго, чтобы дрон не провалился, но не слишком сильно, чтобы она не порвалась от первого же удара. Провёл пальцем по нити, ощущая её гладкость, и в её поблёскивании было что-то почти красивое, как тонкое украшение, но он знал, что это — оружие, которое может спасти их жизни.

Кеды подошёл к нему, и его голос был тихим, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Степаныч, а если их будет несколько? Если они придут роем?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Тогда будем надеяться, что сеть выдержит. Или у нас будет время уйти в блиндаж. Если их будет много — мы уходим под землю и ждём, пока они улетят.

Бух подошёл с блокнотом, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии, как по линейке. Стёкла его очков блеснули в сером свете, когда он поднял голову, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Сеть одна, запасной нет. Беречь. Если порвётся — нам нечем будет заменить.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край сети, чувствуя, как кевлар холодит кожу, как медная нить отдаёт металлический запах, который смешивается с запахом глины и пота.

— Понял, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Будем беречь.

Рука его отпустила сеть, и она слегка качнулась, как занавес, который колышется от ветра, и он отошёл назад, вглядываясь в её натяжение, проверяя каждый узел, каждое крепление. Кеды и Дед уже закрепляли края на кольях, и проволока скрипела, когда они затягивали её, и глина прилипала к их рукам, к их форме, к их лицам, как вторая кожа, которая уже не отделялась от них. Ветер стих, и тишина стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Романов обошёл сеть, проверяя каждый угол, каждый стык, и его пальцы касались ткани, чувствуя, как она натянута, как кевлар пружинит под давлением, как медная нить вибрирует от его прикосновения. Остановился у центрального кола, и его голос был ровным, как дыхание, когда он повернулся к своим людям:

— Хорошо. Сеть держит. Это наша первая линия. Если дронов будет много — нам понадобится вторая. Но пока — это всё, что у нас есть.

Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, когда он опёрся на палку, глядя на сеть, которая нависала над ними, как паутина, готовая принять удар. Его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне у нас не было таких сетей. Мы просто прятались в глине и молились, чтобы вертушки нас не заметили. А здесь — они как осы. Жужжат, кружат, ждут, когда ошибёшься.

Романов кивнул, и его взгляд был устремлён на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон.

— Теперь у нас есть сеть, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась. — Она нас не спасёт от всех, но даст нам время. Время — это всё, что у нас есть.

Кеды подошёл к нему, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы были красными от напряжения, когда он сжимал край сети, проверяя её натяжение. Его голос был тихим, с ноткой тревоги:

— Степаныч, а если сеть не выдержит? Если дрон прорвётся?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Тогда мы будем падать. Мы будем прятаться. Мы будем ждать, пока они улетят. Но мы не сдадимся. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Рука его сжала плечо Кеды, и он почувствовал, как оно дрожит, как мышцы напряжены, как страх проходит сквозь кожу, как электрический ток, но он не отпустил, и его голос стал тише, почти шёпотом:

— Ты справишься. Мы справимся. У нас есть сеть. У нас есть друг у друга. И у нас есть земля, которая нас прячет.

Кеды кивнул, и его пальцы ослабили хватку, и он отступил назад, глядя на сеть, которая нависала над ними, как щит, как броня от неба, как их последняя надежда. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы:

— Сеть установлена. Натяжение — нормальное. Колья — закреплены. Запасной нет.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Смотрел на сеть, которая нависала над ними, как паутина, и знал, что это — их первая линия защиты. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы, когда небо снова наполнится жужжанием.

— Смена постов, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Очки — ты на бруствере. Дед — на северном фланге. Кеды — на южном. Бух — в блиндаже. Я — в центре. Если увидите дрон — кричите.

Группа разошлась по своим позициям, и их шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Очки лёг на бруствер, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя. Дед ушёл на север, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он удалялся. Кеды занял южный фланг, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта.

Романов стоял в центре, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как сеть нависает над ним, как броня, как паутина, готовая принять удар. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы.

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.