Дым окутывал позицию серой, плотной пеленой, которая смешивалась с пылью, поднимавшейся от воронок, и запахом кордита, палёной земли и селитры, оседавших на языке, как горечь, которую не смыть. Блиндаж, вырытый в глине, казался тёмным пятном в этой пелене, и выход из него был затянут дымом, как вход в пещеру, где нет ни света, ни звука, только тишина, которая была тяжелее, чем взрывы, потому что в ней не было ничего, кроме ожидания. Земля дрожала, но не от взрывов, а от собственного дыхания, когда она остывала, отдавая тепло, которое впитали снаряды, и этот холод проступал сквозь ткань формы, заставляя мышцы напрягаться, когда Романов выбирался из блиндажа, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, как дыхание становится чаще, когда он вглядывается в серую муть, которая скрывает всё, что было видно минуту назад.

Глина под ногами была тёплой, почти горячей, и она отдавала влагу, которая поднималась от воронок, и запах селитры смешивался с запахом сырости, создавая коктейль, который щипал в ноздрях и оседал на губах, как соль. Рука Романова поднялась к лицу, закрывая рот и нос от пыли, и он шагнул вперёд, в этот серый мир, где каждый куст, каждый камень был покрыт слоем пепла, как будто всё вокруг превратилось в пепел, который ещё не остыл. Воронки, оставленные снарядами, зияли в земле чёрными ранами, и из них поднимался пар, смешиваясь с дымом, который медленно рассеивался, открывая обугленные стволы деревьев, которые торчали из земли, как сломанные пальцы, и между ними уже не было ни движения, ни звука, только тишина, которая давила на барабанные перепонки, как вода, заливающая уши.

Голос Романова прорвался сквозь тишину, сухой, резкий, как команда, которая не терпит возражений:

— Проверка! Всем — голос!

Из дыма, который начинал рассеиваться, раздался голос Кеды — хриплый, с кашлем, но живой:

— Я жив! Степаныч, я жив! Здесь, рядом с бруствером.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, и он донёсся из блиндажа:

— Жив. Здесь, с Очками.

Кашель Деда разорвал тишину, сухой, с хрипом, который отразился от обугленных стволов, и затих, как эхо:

— Кашляю, но живу. Дым в лёгких, но я — здесь.

Голос Очков был слабым, но он был:

— Я слышу. Уже лучше. Я готов наблюдать.

Облегчение прошло по телу, как волна, и Романов ощутил, как напряжение отпускает плечи, как боль в колене становится тупее, когда он обернулся, глядя на своих людей, которые появлялись из дыма, как тени, которые возвращаются к жизни. Кеды подошёл ближе, его лицо было вымазано грязью и пеплом, и его глаза были широко открыты, как у человека, который только что пережил апокалипсис, и он смотрел на воронки, на дым, на обугленные стволы, и его голос был тихим, с ноткой ужаса:

— Степаныч, они нас засекли? Они знают, где мы?

Романов повернулся к нему, и его лицо было таким же вымазанным, таким же уставшим, но в его взгляде была та же сталь, что и всегда, и его голос был ровным, как дыхание:

— Нет, если мы не светимся. Но дым нас немного демаскирует. Ждём, пока осядет.

Дед вышел из дыма, опираясь на палку, и его кашель снова разорвал тишину, когда он остановился рядом, глядя на серую пелену, которая медленно рассеивалась, открывая всё больше воронок и обугленных стволов. Его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— Дым — это хорошо. Он нас прячет от тепловизора. Но и от нас тоже.

Романов кивнул, и его взгляд упал на Очков, который появился у входа в блиндаж, и его лицо было бледным, но на нём уже не было той пустоты, которая была после контузии. В его глазах, даже сквозь стёкла очков, была сосредоточенность, которая была его оружием, и он смотрел на дым, как на врага, который должен рассеяться, чтобы он мог видеть.

— Дед прав, — сказал Романов, и его голос стал командным, как приказ, который не обсуждается. — Мы не видим их, они не видят нас. Кто первый увидит — тот выиграет.

Рука его указала на бруствер, который был завален глиной и обломками, и он подошёл к нему, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене отдаётся привычной волной. Остановился, глядя на серое небо, которое было пустым, как старый лист, на котором не осталось ни одной точки.

— Всем быть на постах, — приказал он, и голос его был громче, чем обычно, чтобы перекрыть шум, который ещё не стих. — Они могут повторить. Нам нужно быть готовыми к дронам.

Кеды шагнул к брустверу, и его пальцы сжали автомат, когда он вжался в глину, и его дыхание стало поверхностным, почти незаметным, как у человека, который учился быть тенью. Бух остался в блиндаже, и его голос донёсся оттуда, ровный, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Патроны — по норме. Воды — осталось на день. Бинты — в порядке.

Дед направился на северный фланг, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он уходил в дым, который уже начинал редеть.

Очки подошёл к брустверу, и его бинокль был у груди, и он лёг на глину, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань формы, как дым касается его лица, как глаза привыкают к серой мути, которая постепенно становилась прозрачнее. Его голос был тихим, но уверенным, когда он поднял бинокль к глазам:

— Степаныч, я слышу. Уже лучше. Я готов наблюдать.

Романов подошёл к нему, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами, когда он остановился рядом, глядя на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон.

— Хорошо, — сказал Романов, и его голос был ровным, как дыхание. — Бинокль — твой. Смотри в оба.

Очки кивнул, и его пальцы сжали бинокль, и он вглядывался в серую пелену, которая медленно рассеивалась, открывая обугленные стволы, воронки, которые дымились, и пустоту, которая была более полной, чем тишина. Его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта, в серое пятно на сером фоне, которое не отличается от окружающей пустоты.

Романов стоял рядом, чувствуя, как запах кордита смешивается с запахом сырой глины, как дым медленно оседает, открывая горизонт, который был разорван воронками и обгоревшими стволами. Его взгляд был устремлён в небо, которое было серым, пустым, и в этой пустоте не было ни точек, ни жужжания, только тишина, которая была тяжелее взрывов, потому что она обещала новую атаку, которая может прийти в любой момент.

— Затишье, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, как у человека, который говорит сам с собой. — Перед бурей.

Кеды с бруствера поднял голову, и его голос был тихим, с ноткой сомнения:

— Степаныч, а они точно не знают, где мы?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, которая не гнётся:

— Если бы знали — мы были бы мертвы. Они стреляли по квадрату. Мы — не светились. Дым нас спрятал. Теперь — ждём, пока он осядет, и снова станем невидимыми.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и он снова припал к земле, вглядываясь в серую пелену, которая таяла, как туман на солнце.

Очки смотрел в бинокль, и его голос раздался сквозь тишину, ровный, как дыхание:

— Дым рассеивается. Поле чисто. Дронов нет. Но они будут.

Романов стоял, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Его взгляд был устремлён на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и он знал, что это — только затишье. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы, когда небо снова наполнится гулом.

— Ждём, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась. — Мы — тени. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Дым медленно рассеивался, открывая пустоту, и они ждали.