Коридор пах хлоркой и дешёвым освежителем воздуха — приторно-сладким, с ноткой синтетической лилии, которая била в ноздри сильнее, чем запах гниющих отходов на передовой. Стены были бетонными, выкрашенными в бледно-зелёный цвет, который в казённых учреждениях называют «защитным», но на самом деле он просто скрывает пятна и царапины. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, и их жёлто-белый свет выбеливал лица, делая кожу серой, безжизненной.

Романов шёл по коридору следом за молодым офицером в форме Имперской Службы Безопасности. Офицер был высоким, худым, с бледным лицом и тонкими губами, которые не улыбались. Сапоги стучали по линолеуму с равномерным металлическим звоном — левой, правой, левой, правой, как метроном. Романов смотрел на его затылок, на аккуратно подстриженные волосы, на воротник, который был застёгнут на все пуговицы, несмотря на жару. Пот на висках офицера блестел, но тот не вытирал его.

Дверь в конце коридора была без таблички, только номер — 47, выбитый на металлической пластине. Офицер приложил карточку к считывателю, и замок щёлкнул с сухим, резким звуком. Дверь открылась внутрь, и Романов шагнул через порог, чувствуя, как воздух в кабинете окутывает его — холоднее, чем в коридоре, с запахом мастики для печатей, который он узнал бы с закрытыми глазами.

Кабинет был маленьким, без окон. Стены — голый бетон, покрашенный серой краской, местами облупившейся. В углу, под потолком, висел вентиляционный короб, и из него доносился ровный гул — такой же монотонный, как кондиционер в старом кабинете. Свет от двух ламп дневного света падал сверху, не давая теней, и в этом свете всё казалось плоским, лишённым объёма.

Посередине комнаты стоял стол — металлический, с шершавой пластиковой столешницей, на которой лежала тонкая папка. За столом сидели трое. Двое — в одинаковой серой форме ИСБ, с одинаковыми короткими стрижками и одинаковыми бесстрастными лицами. Третий — в гражданском пиджаке, с залысинами на висках и очками в тонкой металлической оправе, которые поблёскивали под лампами. Романов сразу понял, кто здесь главный.

Офицер, который вёл его, отошёл к стене, встал у двери, скрестив руки на груди. Сапоги его скрипнули, когда он перенёс вес на пятки.

— Садитесь, — сказал человек в очках. Голос был ровным, без интонаций, как у диктора, читающего прогноз погоды. — Романов Александр Степанович, 1978 года рождения.

Романов подошёл к стулу. Металлический, без обивки, с тонкими ножками, которые скрежетали по линолеуму, когда он отодвигал его. Сел — холод проступил через ткань брюк, ударил в ягодицы и бёдра, заставив мышцы напрячься. Ладони легли на пластик столешницы — поверхность была шершавой, с микроскопическими царапинами, которые на ощупь напоминали наждачную бумагу.

Человек в очках открыл папку. Бумаги внутри шуршали — дорогая, плотная бумага, не та, что используют в отчётах. Перелистнул несколько страниц, задержался на одной, провёл пальцем по строчке. Палец был бледным, с идеально подстриженным ногтём, без единой заусеницы.

— Романов Александр Степанович, — повторил он, поднимая глаза. Взгляд был холодным, безжизненным, как у рыбы в аквариуме. — Статья 159, часть седьмая Уголовного кодекса Российской Империи. Мошенничество в особо крупном размере.

Романов молчал. Пальцы на столешнице сжались, потом разжались. В ладонях выступил пот, и шершавый пластик стал скользким.

Следователь перевернул ещё одну страницу, достал из папки фотографию — цветную, глянцевую, с чёткими контурами. Положил её на стол, развернул к Романову. На фото был скриншот экрана — таблица с цифрами, кошельки, транзакции. Романов видел USDT, суммы с шестью нулями, даты — все они были в этом году, но он никогда не открывал этих кошельков.

— Документы, — продолжил следователь, не дожидаясь ответа. — Акты приёмки, формы 12-Г, справки о списании. Все подписаны тобой. Все заверены твоей печатью. Переводы на криптокошельки — адреса зарегистрированы на твоё имя, верификация прошла по твоим паспортным данным.

Говорил, не повышая тона, не меняя темпа, просто перечислял факты, как будто зачитывал опись имущества.

— Это ошибка. — Голос Романова вышел сухим, с хрипотцой, которую он не узнал. — Я не брал этих денег. Я не подписывал этих документов.

Следователь поднял бровь — единственное движение на его лице. Потом снова опустил глаза в папку.

— Ошибка. — Повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Интересно. Ты утверждаешь, что твоя подпись подделана, печать украдена, а твой паспорт использован без твоего ведома.

— Именно так.

— Но документы прошли проверку. В системе. Числятся за тобой уже четыре месяца. Четыре месяца ты получал переводы на кошельки, открытые на твоё имя. Четыре месяца ты, по документам, вывозил имущество с передовой и продавал его на чёрном рынке.

Пот на спине Романова выступил холодным ручьём, скатился по позвоночнику, впитался в ткань рубашки. Чувствовал, как рубашка прилипает к коже, как ткань натягивается на лопатках.

— Деньги брал кто-то другой, — сказал Романов, медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Документы подделаны. Моя печать хранилась в сейфе, у меня был ключ. Но доступ к сейфу могли получить другие люди.

Следователь откинулся на спинку стула — тот скрипнул, как кресло Горина, только металлический скрип был резче, пронзительнее. Сложил руки на столе, и Романов заметил, что ногти у него идеально чистые, без единой чёрной полоски.

— Романов, — сказал следователь, и в голосе впервые появилась лёгкая нотка — не усталости, а скорее разочарования, как у учителя, который объясняет очевидное нерадивому ученику. — Деньги брал кто-то другой. Документы подделал кто-то другой. Печать украл кто-то другой. Но документы — твои. Подпись — твоя. Печать — твоя. Это не ошибка, Романов. Это система.

Слово «система» повисло в воздухе, осело на бетонных стенах, смешалось с запахом хлорки и дешёвого одеколона — один из офицеров, стоящих за спиной следователя, явно переборщил с туалетной водой, и его запах перебивал всё остальное, въедался в ноздри, вызывал лёгкое головокружение.

Романов перевёл взгляд на второго офицера — тот стоял неподвижно, как изваяние, с пустыми глазами, которые смотрели сквозь него, в стену. Третий, у двери, не шевелился. Все трое были как части одной машины — бесстрастные, запрограммированные, без единой эмоции.

Пальцы на столешнице сжались сильнее. Ногти впились в пластик, оставляя белые следы, которые исчезали через секунду, когда кровь отливала от кожи. Романов сглотнул — горло было сухим, как в окопе в августе, когда вода кончалась на третьи сутки.

— Я служил в Жандармском Корпусе двадцать лет, — сказал он, и голос его стал глубже, с металлическими нотками, которые он не слышал в себе много лет. — Я знаю, как работает система. Я знаю, как подделывают документы, как крадут печати, как подставляют людей. Я сам проводил такие проверки. Меня не проведут фальшивками.

Следователь улыбнулся — беззубой, холодной улыбкой, которая не коснулась глаз.

— Я знаю, что ты служил двадцать лет, Романов. Я знаю, что ты был в Жандармском Корпусе, что ты работал на Кавказе, что у тебя есть связи. Именно поэтому ты для нас ценен.

Вытащил из папки ещё один лист — бледно-голубой, с гербом Империи, с множеством граф и подписей. Положил его перед Романовым, развернув так, чтобы текст был читаем.

— Это форма 4-К. Пакетное заявление на перевод в зону боевых действий. Ты подписываешь его, и твоё уголовное дело приостанавливается на срок контракта. Год службы — и ты свободен. Ты уезжаешь на фронт контрактником.

В комнате стало тихо. Гул вентиляции усилился, как будто система переключилась на более мощный режим, и холодный воздух ударил Романову в спину, заставив мышцы позвоночника сократиться.

— Я не подписываю, — сказал Романов. — Меня подставили. Я докажу это.

— Ты не докажешь, — голос следователя оставался ровным, но теперь в нём появилась сталь. — Доказательства уже собраны. Дело передано в суд. Через две недели — приговор. Статья 159, особо крупный размер, — пять лет колонии строгого режима, как минимум. Или ты подписываешь контракт, и дело замораживается.

Пальцы Романова на столешнице побелели — кровь отлила от кончиков, оставив их холодными и нечувствительными. В горле пересохло, и каждое слово давалось с усилием, как будто он выталкивал их сквозь вату.

— Это шантаж.

— Это выбор. — Следователь наклонился вперёд, и запах его одеколона стал сильнее — дешёвый, сладковатый, с ноткой мускуса. — Ты сам знаешь, Романов. Система не ошибается. Система просто работает. Ты двадцать лет был её частью. Теперь ты стал её расходным материалом.

Романов смотрел на форму 4-К. Бумага была плотной, с водяными знаками, с полями для подписей. В графе «дата» стояло сегодняшнее число — кто-то уже заполнил её заранее, оставив только пустое место для его подписи.

Поднял глаза на следователя. Тот смотрел на него через очки, и стёкла поблёскивали, отражая лампы дневного света.

— Кто меня подставил? — спросил Романов. Голос его был ровным, без эмоций, как будто он спрашивал о погоде.

— Это не имеет значения. — Следователь перевернул лист, указал пальцем на нижнюю строчку. — Подпиши. У тебя есть время до завтрашнего утра. Если откажешься — дело передадут в трибунал. Там будет уже не пять лет.

Романов убрал руки со стола. Ладони были влажными, и на пластике остались тёмные отпечатки, которые медленно высыхали. Провёл по ним пальцами, стирая следы.

— Где мне подписать?

— Завтра в восемь. Придёшь к нам, в этот же кабинет. Подпишешь контракт — и поедешь на полигон. Через неделю — ты уже на передовой.

Следователь закрыл папку, поднялся. Стул скрипнул, когда он отодвинулся, и Романов заметил, что ноги у следователя были длинными, с острыми коленями, которые выпирали под тканью брюк.

— Офицер Артамонов проводит тебя до выхода, — сказал следователь, кивая в сторону молодого офицера у двери. — Вопросы есть?

Романов поднялся. Металлический стул скрежетнул по линолеуму, и этот звук был похож на звук рвущегося металла. Ноги затекли — он сидел неподвижно, не меняя позы, и мышцы икры начали ныть, отдавая тупой болью в левое колено.

Посмотрел на форму 4-К, которая осталась лежать на столе. Бумага была белой, чистой, как небо над городом вчера — пустая, готовая принять его подпись.

Встал, развернулся, пошёл к двери, не оглядываясь. Офицер у двери открыл её, и в коридор хлынул воздух — теплее, чем в кабинете, с запахом хлорки и освежителя, который уже не казался приторным.

Шаги по коридору — медленные, тяжёлые, с пятки на носок, чтобы гасить звук, но звук всё равно разносился по бетонным стенам, отражался от них, возвращался эхом, многократно усиленным. Романов не смотрел по сторонам, не замечал дверей и табличек. Смотрел прямо перед собой, на спину офицера в серой форме, который вёл его к выходу.

Пальцы в карманах сжались в кулаки, потом разжались. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы, которые через минуту покраснели.

На выходе — железная дверь, с доводчиком, который зашипел, когда офицер толкнул её. Свет хлынул с улицы — яркий, солнечный, ослепляющий. Романов прищурился, почувствовав, как жара ударяет в лицо, как пот выступает на лбу, стекает по вискам, оставляя солёные дорожки.

Небо над головой было чистым. Ни одной точки. Только солнце, которое жгло, и облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.

Офицер остановился на ступеньках, повернулся к Романову. Лицо его было безразличным, как у всех остальных.

— До завтра, Романов.

Романов кивнул. Слова застряли в горле, и он просто прошёл мимо, вниз по ступеням, оставляя за спиной бетонную коробку с гулом вентиляции.

Дорога до дома заняла сорок минут — он шёл пешком, хотя мог взять такси. Ноги несли его сами, и боль в левой ноге усилилась к середине пути, заставляя хромать сильнее, чем обычно. Прохожие оборачивались на него, но он не замечал взглядов.

Вошёл в подъезд. Лестница пахла мочой и сыростью. Поднялся на второй этаж, открыл дверь, зашёл в квартиру. Запах пыли и остывшего воздуха ударил в лицо, смешиваясь с запахом собственного пота.

Сел на край кровати, не снимая обуви. Сапоги были тяжёлыми, с металлическими носками, и он чувствовал, как они давят на пальцы ног, как начинают ныть суставы.

Вспомнил кабинет ИСБ. Холодный свет, гул вентиляции, запах хлорки и дешёвого одеколона. Голос следователя — ровный, без эмоций, как у машины. «Система. Ты стал расходным материалом».

Рука потянулась к тумбочке, нащупала телефон. Экран загорелся — ни одного сообщения.

Лёг на спину, уставился в потолок. Трещина от угла к люстре казалась картой траншей — извилистой, с разветвлениями, уходящими в темноту. Пальцы сжались в кулак, потом разжались. Считал удары сердца — девяносто два, слишком часто.

Завтра в восемь. Контракт. Или колония.

Небо за окном оставалось чистым. Но Романов уже не смотрел на него. Смотрел в потолок, в трещину, которая становилась всё шире, и думал о том, как пахнет хлорка в кабинете ИСБ. И о том, что этот запах теперь будет сниться ему каждую ночь.

Телефон на тумбочке зазвонил — старый, кнопочный, с дребезжащим динамиком. Романов взял его, посмотрел на экран. Незнакомый номер.

— Алло.

Голос в трубке был женским, холодным, как у секретаря отдела кадров.

— Романов Александр Степанович? Подтвердите получение уведомления о завтрашней явке. Восемь утра, кабинет 47. Форма одежды — гражданская. С собой — паспорт.

— Подтверждаю.

Трубка щёлкнула, отключаясь.

Романов положил телефон обратно. В комнате стало тихо, только гул вентиляции в подъезде доносился через стену.

Закрыл глаза. В темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на тепловизоре. Они складывались в силуэты, в лица следователей, в форму 4-К, в подпись, которую ему предстояло поставить.

Рука сжала край кровати, ткань простыни натянулась, скрипнула.

Романов не спал.