Серый свет полигона перерезал чёрный прямоугольник экрана, который инструктор установил на деревянных козлах. Запах озона и нагретой электроники смешивался с запахом пороха и влажной глины, создавая новый, резкий коктейль, который щипал в ноздрях. Тепловизор — серый, с матовым корпусом, с объективом, который поблёскивал в тусклом свете, — был подключён к монитору, и на экране уже появлялись первые пятна. Белые, яркие, как молоко на чёрном бархате. Контраст резал глаза, и Романов моргнул, привыкая к этому изображению.

Инструктор стоял рядом, его пальцы сжимали корпус тепловизора, и шрамы на его руках, белые, как рубцы на старой коже, выделялись на фоне серой формы. Запах табака и старой кожи был сильнее, чем обычно, и он смешивался с запахом нагретого пластика, который исходил от прибора. Глаза инструктора, серые, с лёгкой желтизной, смотрели на группу, которая собралась вокруг, и в его взгляде была холодная сосредоточенность, как у человека, который показывает правду, от которой не уйти.

— Это вы, — сказал он, и голос его был ровным, без эмоций. — Ваши тела. Ваше дыхание. Ваша кровь. Всё, что имеет температуру выше фона — видно.

Пальцы его нажали на кнопку, и изображение на экране изменилось. Теперь на чёрном фоне двигалось белое пятно — яркое, с размытыми краями, которое тянулось за собой шлейф, как комета. Пятно было живым, пульсирующим, и его движение оставляло след, который медленно затухал, превращаясь в серое призрачное облако.

— А это — тот, кто бежит, — сказал инструктор, и в голосе его появилась сталь. — Яркое белое пятно. Он — цель для дрона. Его тепловой след виден за сотни метров. И чем быстрее он бежит, тем ярче он светится.

Группа затаила дыхание. Двадцать пар глаз впились в экран, и в этом молчании было слышно, как ветер шуршит по траве, как где-то вдалеке стрекочет кузнечик. Романов смотрел на белое пятно, на его движение, и вспоминал, как сам бежал под обстрелом — тогда он не знал, что светится, не знал, что его тело оставляет след, по которому его находят. Теперь он знал.

Инструктор нажал другую кнопку. Изображение сменилось. Теперь на экране было неподвижное серое пятно, почти сливающееся с фоном, едва различимое, как тень на сером асфальте. Пятно было сплюснутым, прижатым к земле, и его контуры были размытыми, как у предмета, который потерял очертания. Над ним — тонкая светлая полоса, почти незаметная, которая поднималась вверх и таяла, не достигая вершины экрана.

— А это — тот, кто лежит неподвижно, прижавшись к земле, — сказал инструктор, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Почти невидим. Его тело сливается с фоном. Его дыхание — через марлю, чтобы пар не светился. Его кровь — прижата к холодной земле. Он — призрак.

Романов смотрел на серое пятно, и в груди шевельнулось что-то — не страх, а понимание. Это было то, чему его учили двадцать лет назад, но тогда не было тепловизоров, тогда была только оптика и ночь. Теперь всё стало другим. Теперь небо видело всё.

Кеды стоял рядом, и его пальцы сжимали край стола, и костяшки побелели от напряжения. Лицо его было бледным, как у человека, который видит призрака.

— А если я ранен и истекаю кровью? — спросил он, и голос его дрогнул.

Инструктор повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь.

— Тогда ты прижимаешь рану к земле, — сказал он, и каждое слово было как удар. — Ты не даёшь крови стекать. Потому что кровь — это факел. Капля крови на холодной земле светится, как маяк. Дрон видит её за километр. Ты прижимаешь рану, накладываешь жгут, и ждёшь. Если кровь течёт — ты труп.

Рука его указала на экран, где серое пятно начало двигаться — медленно, едва заметно, и его контуры стали ярче, когда оно оторвалось от земли.

— Смотрите, — сказал он. — Как только он поднимает голову — он светится. Как только он дышит глубже — его дыхание видно. Неподвижность — это жизнь. Движение — это смерть.

Тишина стала плотнее. Романов смотрел на экран, на серое пятно, которое становилось белым при малейшем движении, и чувствовал, как холод проступает сквозь ткань формы, как глина прилипает к подошвам, как пот стекает по спине. Вспомнил Кавказ — как он лежал в грязи, прижавшись к земле, и боялся дышать, потому что знал, что его дыхание могут увидеть. Тогда он не знал, что это называется тепловым следом. Он просто знал, что если он поднимется — он умрёт.

Инструктор выключил тепловизор. Экран погас, и чёрный прямоугольник снова стал просто чёрным стеклом. Запах озона стал слабее, смешиваясь с запахом глины и травы.

— Тепловизор видит всё, — сказал он, и голос его снова стал командным. — Он видит вас через дым, через туман, через ночь. Единственный способ спастись — слиться с фоном. Холодная земля. Грязь. Вода. Термопончо. Неподвижность. Вы будете лежать в грязи часами. Вы будете дышать через марлю. Вы будете прижиматься к бетону, чтобы он забрал ваше тепло. Запомните: не светишься — не умираешь.

Отошёл в сторону, и его сапоги хрустнули по глине, оставляя глубокие следы. Группа зашевелилась, и запах пота усилился, когда двадцать человек выдохнули одновременно, как будто задерживали дыхание всё время.

Романов шагнул вперёд, и берцы стукнули о глину. Подошёл к инструктору, и его голос был тихим, почти шёпотом:

— Можно попробовать?

Инструктор кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения.

— Бери, — сказал он, протягивая тепловизор.

Романов взял прибор в руки. Металл был тёплым от рук инструктора, с мелкой вибрацией, которая исходила от внутренних механизмов. Пальцы нащупали кнопку, и он поднёс объектив к глазам. Мир исчез. Вместо серого неба и глины — чёрное пространство, в котором двигались белые пятна. Повернул голову — и увидел группу. Белые силуэты, яркие, как пламя, которые переливались при каждом движении. Видел Кеды — его руки, которые дрожали, оставляли за собой белые шлейфы, когда он поправлял ремень.

Видел Деда — его сутулую фигуру, которая светилась ярче других, потому что он был старше, его тело сохраняло тепло иначе. Видел Буха, который стоял неподвижно, и его силуэт был ровным, без шлейфов.

Опустил тепловизор. Мир вернулся — серый, с запахом глины и травы. Смотрел на свои руки, на пальцы, которые сжимали корпус прибора. Они были такими же белыми на экране, как и все остальные.

— Видите, — сказал инструктор, забирая тепловизор. — Вы все — цели. Но вы можете стать призраками. Научитесь лежать неподвижно. Научитесь дышать через марлю. Научитесь прижиматься к земле. И тогда вы не умрёте.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула холодная решимость. Повернулся к группе, которая стояла в тишине, и двадцать пар глаз смотрели на него.

— Вы слышали, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь. — Не светитесь — не умираете. Сейчас мы будем учиться лежать. Пошли в траншею. Все.

Группа зашевелилась. Берцы стучали по глине, когда они двинулись к траншеям, и запах пота смешивался с запахом глины и травы. Романов шёл первым, чувствуя, как глина хрустит под подошвами, как ветер холодит лицо. Знал, что это — только начало.

В траншее было сыро и холодно. Глина прилипала к форме, к рукам, к лицу, и запах влажной земли был густым, как кисель. Романов лёг на спину, прижался к земле, и холод прошёл сквозь ткань, ударил в позвоночник, заставив мышцы сократиться. Натянул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое, — и оно легло на тело, отражая его тепло.

Рядом лёг Кеды. Его дыхание было частым, но он прижал к лицу марлю, и пар перестал вырываться.

— Не двигайся, — сказал Романов, и голос его был шёпотом. — Задержи дыхание на десять секунд. Потом выдохни в марлю. Снова вдохни. Ты — призрак.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали край термопончо, но он не двигался.

Инструктор снова включил тепловизор, и его голос разнёсся над траншеей:

— Проверка. Если кто-то засветится — отработка.

Романов закрыл глаза. Слышал, как ветер шуршит по траве, как где-то вдалеке стрекочет кузнечик, как бьётся его собственное сердце — ровно, спокойно. Чувствовал, как холод земли забирает его тепло, как глина прилипает к коже, как термопончо отражает его тело, делая его невидимым.

Через минуту голос инструктора снова разнёсся над полем:

— Все чисты. Хорошо. Повторим ещё раз.

Романов открыл глаза. Серое небо было над ним, разбитое на куски проволочными заграждениями. Облака плыли медленно, как корабли. Знал, что небо над ним скоро станет другим — оно будет гудеть, жужжать и смотреть. Но сегодня он научился быть невидимым.

Пальцы сжали глину, и она была холодной, как смерть. Но не боялся. Знал, что делать.