Штаб я собирал так же, как всегда: не по чинам, а по тому, кто на что годен.

Первым в кают-компанию «Стремительного» пришёл Дуров. Вторым — Штоф, с видом человека, идущего к зубодёру. Третьим — Бурый, который сел не сразу, а сначала осмотрел помещение, будто прикидывал, откуда сюда полезут.

Четвёртой явилась штурман.

— Ремизова, Елизавета Андреевна, — сказала она с порога. — Господин мичман, у меня к вам протест.

— Садитесь. — Я поставил чашку. — Протест потом.

— Протест сейчас. — Она положила передо мной планшет. — Вы затребовали расчёт перехода к точке Устье. Это не наша зона операции. Это семнадцать световых часов в сторону от цели. Я обязана указать, что…

— Елизавета Андреевна.

— …что данный курс не соответствует боевому приказу и я как штурман буду вынуждена внести это в журнал…

— Елизавета Андреевна.

Она замолчала.

Ей было лет двадцать пять. Тонкая, злая, с идеально уложенными волосами и совершенно несчастными глазами человека, который семь лет учился делать своё дело хорошо и попал служить на корабль, где красят один борт.

— Вносите в журнал. — Я повернулся к нему. — Обязательно. И заодно объясните мне, как летают ваши корабли.

Пауза.

— Что?

— Я не знаю, как они летают, — сказал я терпеливо. — Совсем. Мне нужно, чтобы вы объяснили. Как маленькому. Прямо сейчас.

В кают-компании стало очень тихо.

Штоф беззвучно затрясся. Дуров прикрыл глаза ладонью. Бурый смотрел на меня с интересом.

Ремизова открыла рот.

— Вы, — сказала она, — командующий соединением.

— Именно поэтому. — Я подтянул к себе лист. — Плохой командующий делает вид, что всё знает, и разбивает флот. Хороший спрашивает и не разбивает. Начинайте.

Она объясняла два часа.

Первые двадцать минут — сквозь зубы. Следующие двадцать — с яростью человека, которому наконец дали высказать всё, что накипело. Последний час — с азартом, забыв, кому объясняет.

Я слушал, задавал вопросы и переводил.

Я не понимал ни слова из её терминов, зато отлично понимал то, что за ними стояло.

«Точки перехода» оказались бродами. Их мало, они в определённых местах, обойти нельзя, и кто держит брод — тот держит дорогу. Это я знал. Под Мьером я на этом построил всю кампанию.

«Прыжковая воронка» оказалась разгоном перед бродом: корабль не может войти в него с места, ему нужно долго идти по прямой. То есть — колонна на марше. Длинная, беззащитная, предсказуемая колонна, которая не может ни свернуть, ни остановиться. Господи, да это же обоз в теснине.

«Радиус действия» оказался длиной подвоза. Корабль летит не туда, куда хочет, а туда, откуда сможет вернуться, — или туда, где его встретят с топливом. Ровно как конница: рейд ограничен не силой лошадей, а овсом.

— Стоп, — сказал я на исходе второго часа. — Елизавета Андреевна. Правильно ли я понял: сорок вымпелов гарнизона Тарниса не могут выйти из системы дальше чем на пять суток хода, иначе им не хватит топлива на возврат?

Ремизова наморщила лоб.

— Ну… в общем, да. Если считать по нормам Конкордата. Но зачем им выходить? Они обороняют крепость.

— Затем, что их заставят, — произнёс я. — Ефим Палыч, где Пухов?

— Кто? — заметил Дуров.

— Архивариус, Семён. Я вчера велел его найти.

— А, толстый. — Штоф махнул рукой. — Он в трюме сидит, у него там ящики. Он у нас по описям.

— Позовите.

Пухова привели через десять минут. Он был круглый, потный, испуганный, в мятой форме и с планшетом, который прижимал к груди, как щит.

— Семён. Мне говорили, вы помните всё, что читали.

— Н-не всё, — произнёс Пухов. — Только то, что в реестрах.

— Отлично. Реестры перевозок Конкордата за два года. Точка Устье. Сколько бортов, какого тоннажа, с какой периодичностью?

Пухов моргнул.

И начал говорить.

Он говорил одиннадцать минут без остановки, без единой бумажки, ровным тоскливым голосом, каким читают опись имущества. Числа, даты, тоннажи, названия. На седьмой минуте Дуров начал записывать. На девятой Ремизова сказала «господи боже».

Когда он кончил, я некоторое время молчал.

— Семён, — проговорил я. — Вас за что в штрафную?

— Я… — Пухов сглотнул. — Я доложил, что в реестрах базы недостача. Три раза доложил.

— А недостача была?

— Была, — сказал Пухов уныло. — Двенадцать процентов.

Штоф закашлялся.

— Вы теперь мой второй начальник штаба. Ефим Палыч отвечает за людей и корабли. Вы — за противника. Ваша единственная задача: знать про Конкордат всё, что записано хоть где-нибудь.

— Ваше благородие, — прошептал Пухов. — Я мичман по интендантской части.

— Уже нет.

Последней в штаб вошла Зойка Лаптева.

Она вошла без стука, поставила на стол ящик, села, закинула ногу на ногу и сказала:

— Ну?

Ей было лет двадцать восемь. Волосы стянуты в узел, руки в мазуте, взгляд оценивающий — и оценивала она, судя по всему, не меня, а мебель в кают-компании.

— Вы Лаптева? — спросил я.

— Я Лаптева. Мне сказали, вам надо топливо.

— Мне надо топливо, продовольствие на шесть месяцев, запасные двигатели для «Отважного» и двадцать четыре тонны обычной строительной пены. Штоф сказал, что вы можете достать что угодно.

Зойка перевела взгляд на Штофа. Штоф изучал потолок.

— Пену?

— Пену.

— Зачем вам пена?

— Затем, — сказал я, — что на радарах она даст такое же пятно, как корабль. Если правильно надуть.

В кают-компании опять стало тихо. По-другому тихо, чем раньше.

— Ложные цели, — медленно произнесла Ремизова. — Вы хотите сделать ложные цели из монтажной пены.

— А из чего их обычно делают?

— Из специальных излучателей! Которых у нас нет и не будет, потому что они идут только на корабли первой линии!

— Значит, из пены, — заметил я. — Зоя, сколько времени?

Зойка думала недолго.

— Топливо — трое суток, если Штоф покажет свои три борта. Продовольствие — двое, но не спрашивайте откуда. Двигатели… — она поморщилась. — Двигателей нет.

— На «Резвом» есть, — вдруг сказал Бурый.

Все обернулись.

— На «Резвом» есть запасной комплект, — повторил он спокойно. — Списан по документам два года как. Лежит в третьем трюме, накрыт брезентом. Я его видел, когда грузили.

Дуров медленно повернул голову к Штофу.

Штоф изучал потолок ещё внимательнее.

— Карл, — сказал я.

— Ваше благородие, — сказал Штоф с достоинством. — Я про них забыл.

— Вы про них забыли на два года.

— У меня плохая память.

— У вас прекрасная память, у вас плохая совесть. — Я встал. — Господа. Слушайте задачу.

Я подошёл к стене. Стучать в неё было бесполезно — это я уже выяснил, — поэтому Ремизова, страдальчески вздохнув, вывела в воздух карту сектора.

Я посмотрел на неё.

И впервые с момента пробуждения почувствовал себя дома.

Другие названия. Другие расстояния. Другие законы, по которым ходят корабли. Но это была карта, а карта — это всегда одно и то же: дороги, узлы, склады и люди, которым надо есть.

— Вот Тарнис, — сказал я, ткнув пальцем. — Сорок вымпелов, стационарная оборона, минные поля. В лоб — не берётся ничем, что у нас есть, и, судя по двум прошлым попыткам, ничем, что есть у империи.

— Так точно, — сказал Дуров.

— А вот, — я передвинул палец, — точка Устье. Семнадцать световых часов. Ни гарнизона, ни укреплений, ни минных полей. Пункт перевалки. Семён, повторите главное число.

— Сто девяносто четыре борта за два года, — послушно сказал Пухов. — Восемьдесят один процент всего грузопотока в систему Тарнис.

— Восемьдесят один процент, — повторил я. — Господа, крепость Тарнис ест через соломинку. Соломинка не охраняется, потому что за триста лет никто не пробовал воевать с соломинкой — все воевали с крепостью.

— Потому что это не по уставу.

— Вот именно. — Он положил ладонь на стол. — Слава богу.

Штоф хмыкнул. Бурый чуть заметно улыбнулся.

— Задача. Мы не идём к Тарнису. Мы идём к Устью. Мы садимся на соломинку и сидим на ней столько, сколько потребуется. И крепость, у которой кончится терпение, выйдет к нам сама.

— Сорок вымпелов.

— Не сорок. — Я улыбнулся. — Столько, сколько они смогут отправить, не оголив крепость. И идти они будут по прямой, в разгоне, колонной, потому что иначе в брод не войдёшь. — Я обвёл всех взглядом. — Ефим Палыч, вы понимаете, что это значит?

Дуров смотрел на карту.

И тут я увидел, как оно происходит. Как у человека, восемь лет ходившего мимо чинов, что-то щёлкает в голове, и он поднимает глаза, и глаза у него уже не как у списанного советника.

— Это значит, — сказал он хрипло, — что они пойдут по одному.

— Это значит, — сказал я, — что они пойдут по одному.

Из служебной записки капитан-лейтенанта Штофа (перехвачена и подшита к делу три месяца спустя):

«Ефим, ты был прав, мальчишка ненормальный. Он сегодня два часа выспрашивал у Ремизовой, как летают корабли. Как летают корабли, Ефим! Командующий соединением! А потом сказал такое, от чего я вторые сутки не сплю.

Знаешь, что самое паршивое? Оно работает. Я проверил его цифры. Оно работает.

Он не спятил, Ефим. Он просто не знает, что так нельзя.

Кажется, я перестал пить. Само как-то.»