Первая мина сработала в шесть пятьдесят две, и с этой секунды коридор, который Конкордат год считал пустым, начал объяснять ему, как сильно он ошибался.

Головной эсминец авангарда поймал изделие Зойки правым скуловым сектором — взрыватель после «победы над сараем» был доведён до ювелирности и взял цель на расчётной массе, — потерял ход и выкатился из ордера.

Ордер отреагировал по наставлению: сброс скорости, противоминный зигзаг, тральные партии вперёд.

И вот тут начала работать главная подлость года — геометрия.

Зойка с Кестером ставили поля не заграждением, а воронкой. Внешние ряды — редкие, «честные», такие, какие тральщик находит и обезвреживает с растущей уверенностью в себе. Уверенность вела ордер в протраленный, безопасный, единственно разумный проход — а проход, сужаясь, выводил его точно на дистанцию батарей, вкопанных в астероиды, которых не существовало ни на одной карте.

— Втягиваются, — докладывал Ольсен. — Головной эшелон в горле. Дистанция до первой батарейной линии — восемьдесят тысяч. Семьдесят. Шестьдесят пять…

— Батареям — готовность, — проговорил я. — Огонь по красной черте, по секторам, как учились. Ефим Палыч, напомните всем главное.

Дуров взял общий канал.

— Говорит начальник штаба. Всем батареям: работаем по кораблям, по ходовой и артиллерии. Спасательные боты, шлюпки, спасающихся в скафандрах — не трогать. Подтвердить получение поимённо.

Батареи подтверждали одна за другой, и я слушал перекличку голосов — Клюев, принявший вторую линию; старшина с плаца, тот самый, «тут хоть небо своё», на четвёртой; выпускники школы на остальных — и думал, что год назад половина этих людей не умела читать сектор обстрела.

— Красная черта, — произнёс Ольсен.

— Огонь, — сказал я.

Первые четыре минуты того, что в имперских учебниках теперь называется «боем в Сурамском горле», я опишу так, как видел с центрального поста, потому что никакого другого способа его описать нет: он весь состоял из внезапности.

Для авангарда Конкордата пространство взорвалось.

Камни, мимо которых они шли, — стреляли. Мусорные скопления по флангам протраленного прохода оборачивались орудийными капонирами. Скалы, числившиеся в их съёмке «навигационными помехами», давали залп и гасли, и пока ордер разворачивал башни на вспышку — вспышка уже молчала, а стреляла другая скала, с другого борта, по заранее нарезанному сектору.

Они не могли отвечать, потому что не понимали, куда. Наставление Конкордата — Пухов цитировал его мне наизусть — предписывало при огневом контакте определить противника и сосредоточить огонь. Противника не было. Была местность, которая стреляла.

А потом в этой местности начали двигаться корабли — и это были «тёщи».

Двадцать имитаторов, год простоявших холодными среди камней, разом дали сигнатуры боевых вымпелов и пошли — медленно, зловеще, охватом, изображая эскадру, выходящую на добивание. Авангард сделал единственно разумное: развернул ордер навстречу главной угрозе, подставив корму и борта настоящим батареям, и открыл ураганный огонь по монтажной пене.

— Ваше благородие, — сказал Штоф, глядя на это. Голос у него дрожал. — Второй раз. Они второй раз расстреливают пену. Есть в мире справедливость.

— В мире, Карл, есть статистика, — заметил я. — Против пены она пока безупречна.

К исходу первого часа авангард потерял восемь вымпелов — четыре на минах воронки, четыре от батарейного огня, — потерял строй, тральную партию и, главное, потерял картину боя. Командир авангарда — по перехвату, грамотный и упрямый — собрал уцелевших в кулак и начал отход из горла: решение правильное, на полчаса запоздавшее и оттого худшее из возможных, потому что отходить пришлось через воронку, которую его же тральщики так услужливо разведали в одну сторону, а Кестер за этот час доставил во внешние ряды свежие изделия по тропам, известным только ему.

На отходе горло взяло ещё пять.

В центральном посту не радовались — не потому, что запрещал я, а потому что успели повзрослеть: на экранах гибли корабли с людьми, и спасательные боты, которые мы не трогали, шли через наши сектора к своим, и батареи молча давали им дорогу.

Один бот не дотянул — потерял ход в дрейфе, в мёртвой зоне, среди камней.

— Командующий, — доложил Клюев со второй линии. — Наблюдаю аварийный бот противника, ход потерян, на борту, по сигналу, до двадцати человек. До их ордера не дойдёт. Кислорода у такого — часов десять.

Центральный смотрел на меня.

Это был первый экзамен из тех, что не сдаются на учениях. Бой шёл, главные силы противника стояли в полусутках, каждый мой катер был расписан по задачам на трое суток вперёд.

— Кто у нас ближайший с шлюпочным узлом? — спросил я.

— Буксир второй артели, — отозвался Дуров. — Гражданский. Герданов-старший на нём, таскает контейнеры в тыловой ярус.

— Запросите капитана Герданова: возьмётся ли гражданский борт подобрать спасательный бот противника. Именно запросите. Приказать гражданскому идти в зону боя я не могу.

Ответ Герданова Пухов подшил к журналу дословно:

«Возьмусь. Двадцать душ — это двадцать душ. И передайте командующему: квитанцию за них пусть выпишет он мне. Для симметрии».

Бот подняли. Двадцать один человек, включая двоих обожжённых, поехали в госпиталь, где сутулый майор встретил соотечественников фразой, которую потом повторял весь округ: «Так, мои дорогие. Подданство — в гардероб, диагнозы — на стол».

Про бой второй линии — клюевской — я расскажу отдельно, потому что он был первым боем моей школы, и я следил за ним, как следят за первым самостоятельным полётом.

Клюеву достался тяжёлый участок: его сектора запирали выход из воронки, и когда авангард, потеряв головных, качнулся его стороной, на вторую линию пошло сразу одиннадцать вымпелов.

По учебнику — и по моему курсу тоже — линии полагалось открыть огонь всеми батареями и держать сектор.

Клюев открыл огонь половиной.

Вторую половину — три батареи из шести — он продержал молчащими одиннадцать минут, под доклады о том, что первая половина горит и кочует, и открыл их только тогда, когда противник, подавив, как он считал, линию, втянулся в мёртвую, по его данным, зону.

Мёртвая зона оказалась серединой клюевских секторов.

После боя я вызвал его на провод.

— Второй линии — оценка «отлично». — Я дал тишине повисеть. — Один вопрос от школы, Клюев. Одиннадцать минут вы слушали, как горят ваши первые три батареи, имея чем помочь. Что вы себе говорили эти одиннадцать минут?

Провод помолчал.

— Я себе говорил, ваше благородие, — сказал Клюев, — что вы на моём месте молчали бы двенадцать. Вот на этой разнице в минуту и держался.

Я записал ответ в сборник — в раздел, который завёл в тот же вечер и назвал «Цена решения». Раздел с тех пор пополняется после каждого боя, и читать его тяжелее всего остального сборника вместе взятого.

В госпиталь я спустился на исходе первых суток боя — командующему положено, и положено не для раненых, как думают штатские, а для себя: командующий, который не ходит в госпиталь, начинает считать чисто.

В приёмном ярусе работал конвейер, поставленный сутулым майором: сортировка, столы, ровные злые команды. Наших лежало одиннадцать. Конкордатских — уже двадцать шесть, с гердановского бота и с подобранной у горла шлюпки.

Майор перехватил меня между столами, на ходу, не прекращая натягивать перчатки.

— Пришёл считать? Считаю вслух: тяжёлых четверо, из них твоих один, безнадёжных ноль, потому что безнадёжных я не признаю административно. Вопросы?

— Один. Чего не хватает?

— Рук, — сказал майор. — Всё остальное ты завёз, зануда, по моему же списку. Рук не хватает. Твои санитары учены на девять недель, а тут война на годы.

— Будут руки. С эвакуированными ушли не все семьи — я запрошу добровольцев на курсы.

— Запроси. — Он уже отворачивался к столу и вдруг остановился. — И вот ещё что, командующий. Подойди.

Я подошёл. На столе лежал конкордатский комендор с ожогами — в сознании, глаза дикие, следящие.

— Он с головного эсминца, с того, что первым на мину, — сказал майор буднично. — Четыре часа в отсеке, потом шлюпка, потом твои его выловили. Он у меня спрашивает одно и то же: почему по шлюпке не стреляли. Третий раз спрашивает, заклинило. Ответь ты, у меня перевязка.

Я посмотрел на комендора.

— Потому что приказ, — сказал я на языке Конкордата. — По спасающимся не работаем. Приказ мой, спрашивайте с меня.

Комендор смотрел на меня долго. Потом спросил хрипло:

— А смысл вам?

— Смысл долгий, — ответил я. — Лет через десять поймёте. А пока — выздоравливайте, у майора не забалуешь.

Уже у выхода майор догнал меня взглядом поверх операционного поля:

— Мальчик. Про «руки будут» — я записал. У меня, как ты знаешь, всё записано и всё в кармане.

Ночью после первого дня боя ко мне в центральный поднялся Кестер.

Он имел право входа — я дал его в первый месяц и ни разу не пожалел, — но пользовался им редко и всегда по делу.

— Командующий. Разговор на пять минут, счёт из них — четыре.

— Садитесь.

— Постою. — Он подошёл к схеме и ткнул пальцем в отходящий авангард. — Смотри сюда. Они сейчас выйдут из горла и встанут зализываться — вот тут, у Гребёнки, больше негде: там тень от скоплений и вода на трёх ледяных глыбах, мои сорок лет там стояли. Так вот. К Гребёнке есть подход с изнанки, узкий, платформенный. Военный корабль не пройдёт, катер не пройдёт. Грузовая платформа с дурным ходом — пройдёт. Я пройду.

— И?

— И положу им изделий прямо в стоянку, — ответил Кестер. — Пока зализываются. Штук тридцать, по якорным точкам. Утром они начнут вставать на воду — и посыплются. Минус пять-шесть вымпелов даром, командующий. Четыре минуты истекли, решай.

Я смотрел на схему.

Ход был блестящий. Дерзкий, дешёвый, абсолютно в моём стиле — и я почувствовал, как внутри привычно щёлкают костяшки: минус шесть вымпелов, минус экипажи, деморализация…

— Нет, — сказал я.

Кестер поднял бровь.

— Причина?

— Две. Первая: если платформу возьмут — а один шанс из пяти, что возьмут, — они получат живое доказательство, что «пустой» коридор ходят гражданские платформы по тайным тропам. Вся сеть троп — под угрозой, а тропы мне зимой будут нужнее шести вымпелов. Вторая причина… — я помолчал. — Вторая: стоянка у воды — это где раненые и спасённые, Кестер. Я такие стоянки не миную. Я их наоборот — не трогаю. Это не благородство, это репутация, а репутация у меня — оружие главного калибра, вы сами видели, как она берёт машинные отделения без боя.

Кестер думал, глядя на схему. Потом хмыкнул.

— Сорок лет думал, что самый хитрый в поясе — я. А хитрее всех, выходит, честный. Пойду спать, командующий. Изделия, стало быть, приберегу — чую, зимой пригодятся по назначению.

— По назначению, — подтвердил я. — И, Кестер. За предложение — спасибо. Оно было лучшим за сутки. Именно поэтому его и стоило проверить на прочность.

Флагман Западного крыла Конкордата, походный штаб. Двенадцатый час операции «Осенний переход».

Адмирал Тарг Веннен слушал доклад молча, и молчание его к концу доклада приобрело физический вес.

— Итог по авангарду, — заканчивал начальник оперативного управления Дельгар Ойс. — Из двадцати шести вымпелов: тринадцать потеряно, пять повреждены, восемь вышли из зоны. Огневые точки противника расположены в необорудованном, по данным съёмки, районе. Количество — не установлено. Состав флота противника — не установлен: часть наблюдавшихся целей предположительно ложные.

— Предположительно, — повторил Веннен.

— Адмирал, — продолжил Ойс. — Разрешите напомнить, что моё особое мнение о дезинформации…

— Ваше особое мнение приобщено, Дельгар, и мы вернёмся к нему на разборе, если доживём до разбора. — Веннен встал и подошёл к схеме. — Сейчас меня интересует другое. Он год строил это горло. Год, под нашей агентурой, не выдав себя ни единым признаком. Такой человек не строит только первую линию. Вопрос, который должен стоять перед этим штабом, звучит не «сколько у него батарей». Он звучит: что ещё в этом коридоре выглядит как пустой камень.

Штаб молчал.

— Приказ, — добавил Веннен. — Втягивание главных сил остановить. Эшелонам — перестроение в осадный ордер, тральные силы — из резерва, темп — плевать на темп. Мы пойдём через этот коридор со скоростью пешехода, простукивая каждый булыжник. Он хочет, чтобы мы спешили и лезли в его геометрию. Значит, мы будем медленными и скучными.

— Адмирал, — осторожно сказал Ойс, — при таком темпе выход к базе — восемь-девять суток вместо двух. Столица операции…

— Столица операции получит от меня доклад, — сказал Веннен, — в котором будет написано: противник заставил нас воевать всерьёз. Дельгар, вы читали дело Тарниса, я вас заставил. Скажите штабу главный вывод.

Ойс помолчал.

— Он ни разу не дал боя, которого хотел противник, — сказал он. — Все, кто с ним воевал, дрались там, тогда и так, где решил он.

— Вот именно. Поэтому единственный способ воевать с ним — не хотеть ничего. Идти медленно, давить массой, не принимать ни одного приглашения. Масса у нас есть: сто с лишним вымпелов против его тайника с пушками. Медленное давление, господа. Самая скучная тактика на свете — и единственная, против которой не помогает ум.

Ночью — по времени округа — я стоял над схемой один.

Отметки главных сил Конкордата перестраивались в глубине коридора: медленный, плотный, скучный осадный ордер, тральщики веером, темп пешехода.

— Он понял, — сказал я схеме. — Быстро понял. Быстрее, чем я рассчитывал.

Веннен делал единственный правильный ход: отказывался играть. Медленное давление массой — против этого действительно не помогает ум; против этого помогает только одно, и это одно стояло в мёртвом кластере, мимо которого — теперь уже неспешно, с тралами, недели полторы — предстояло ползти его флоту.

Я посмотрел на тёмную точку Гнезда.

— Спи пока, — продолжил я. — Твой ход четвёртый.