Часть III

Первые дни мы почти не отходили от берега. Я проверял ручьи, следы животных, старые кострища и любые камни, которые могли оказаться обработанными человеком, но ничего человеческого не нашёл. На третью ночь из леса донёсся знакомый резкий крик. Позже в свете луны я увидел на ветке маленькое существо с огромными глазами и длинными задними ногами.

Две женские стаи начали расходиться уже через неделю. Сначала обе держались возле места высадки, потом Седая повела большую часть нашей стаи вверх по реке, а женщины второй группы остались ближе к берегу. Еды вокруг хватало, чужих следов не было, и обе стаи всё чаще кормились каждая на своём участке.

Плосконосая неожиданно ушла со второй группой, две их молодые самки остались рядом с Седой. Белобровый ещё несколько дней ходил между обеими стаями, затем его банда стала держаться возле нашей. Левша, наоборот, всё чаще уходил к прибрежным женщинам. Я не вмешивался и оставлял им самим выбирать, рядом с кем кормиться, спать и растить детей.

Однажды Плосконосая вместе с тремя женщинами подошла к мутному месту под крутым берегом. Я был выше по течению и услышал крик уже после удара. Вода резко взметнулась, Плосконосая упала, а тяжёлое серое тело развернулось поперёк мелководья. Челюсти сомкнулись на её голени.

Она не закричала второй раз. Схватилась обеими руками за корень и удержалась, пока крокодил тянул назад. Женщины вокруг визжали и били животное палками по спине, но удары не заставляли его разжать челюсти.

Я добежал с копьём и ударил сверху сразу за переднюю лапу, где тело было мягче. Наконечник вошёл глубоко и застрял. Крокодил рванулся, копьё вылетело из рук, а Плосконосая потеряла корень и ушла в воду почти до пояса.

Левша оказался рядом первым. Он ударил обожжённым копьём в бок головы. Остальные самцы наконец перестали орать и начали колоть животное с разных сторон. Крокодил отпустил ногу, развернулся и попытался уйти в глубину. Я выхватил дротик, но бросать вслед не стал. Плосконосую уже вытаскивали на берег.

Кость не была раздроблена, зато зубы пробили мышцы в нескольких местах. Я промыл раны кипячёной водой, вытащил грязь, насколько мог, и следующие дни проверял, не пахнет ли рана и не горячее ли кожа вокруг прокусов. Плосконосая лежать не любила. На третий день попыталась идти, упала, зарычала на собственную ногу и поползла за остальными на четвереньках. Через две недели уже хромала по стоянке.

После этого женщины перестали брать воду под крутыми мутными берегами. На новых реках Седая сначала вела их к открытому мелководью, а Плосконосая долго всматривалась в воду, прежде чем подойти. Через несколько месяцев они снова подходили к воде увереннее, но подмытые мутные берега обходили.

Первую огромную сухопутную черепаху нашли мужчины. Увидев нас, она медленно втянула голову и передние лапы под панцирь. Родичи сначала обходили её стороной: слишком большая, непонятная, закрытая твёрдой бронёй. Несколько ударов палками ничего не дали. Белобровый ткнул копьём сбоку, наконечник соскользнул.

Я дождался, когда черепаха вытянет шею, ударил древком по земле перед мордой и заставил её втянуться. Потом показал мужчинам, что животное надо перевернуть. Восемь взрослых долго тянули за край панциря, упирались ногами и несколько раз роняли черепаху обратно. Когда она наконец легла на спину, Белобровый первым увидел мягкую нижнюю часть и сразу ударил туда копьём. Остальным объяснять уже ничего не пришлось.

Мяса хватило обеим группам. Женщины таскали куски к разным кострам, дети жевали мягкие части, мужчины спорили из-за внутренностей. Часть мяса я нарезал тонко и развесил над дымом. Левша помогал, Белобровый быстро потерял интерес и ушёл есть. Через два дня половина сушившихся полос исчезла. Я нашёл виновников по жирным пальцам и решил, что запасать мясо пока придётся мне одному.

Однажды ночью я услышал короткий крик подростка и увидел движение возле корней. Большая змея уже обвила ему грудь и одну руку. Несколько взрослых тянули мальчика за ноги; от этого кольца на груди только затягивались сильнее.

Я заставил их отпустить, подполз сбоку и прижал шею змеи древком копья. Она тут же обвила древко, а следующее кольцо захватило моё предплечье. Сдавило так, что пальцы начали неметь. Я несколько раз провёл ножом возле головы, пока змея не ослабила хватку. Подросток ещё долго хватал воздух ртом. На боку и груди остались широкие тёмные полосы.

После этой ночи подростки перестали лезть в самые густые переплетения корней без взрослых. Перед тем как устроиться рядом, они били палками по земле и шевелили заросли. Первые недели делали это каждый раз, потом реже, но совсем привычка не исчезла.

За следующие сезоны мы узнали ближайшие реки, лесные участки и побережье и всё реже возвращались к первой стоянке. Женские стаи разошлись дальше, потом от них отделились ещё небольшие группы. Одни мужские банды держались возле одной стаи, другие через несколько месяцев переходили к другой; молодые самцы уходили сами, некоторые женщины переходили вслед за знакомыми. Иногда я встречал людей после полугода разлуки и видел рядом с ними детей, рождённых уже здесь.

Костром по-прежнему пользовались все, но заботиться о нём никто не собирался. Однажды Белобровый нёс тлеющую ветку почти час, потому что видел, как я переносил огонь между стоянками. Потом заметил плоды, бросил ветку в траву и полез на дерево. Когда я подобрал её, уголь на конце уже остыл.

Я перестал следить за каждым костром. Нужен был огонь — разводил его сам. Остальные подходили греться, жарили мясо, обжигали копья, а потом спокойно уходили, оставляя угли без присмотра.

Часть IV

Впервые за долгое время мы могли неделями жить на одном месте: никто не выгонял нас от воды и не заставлял срочно уходить. Родичи добывали еду привычными способами, а я всё чаще отправлялся туда, где ещё не бывал.

Иногда я путешествовал один по нескольку недель, иногда брал Левшу или Белобрового, если нужно было нести тяжёлые камни или запас пищи. Зачем я таскаю домой странные камни, они не понимали, зато охотно шли, пока на маршруте хватало еды и я возвращал их к знакомым местам.

В одном русле после сильного дождя среди тяжёлого песка блеснуло золото. Несколько мелких зёрен застряли за камнем, выше по течению нашёлся ещё один участок. Я промывал песок в неглубокой деревянной чаше, пока на дне не собралась небольшая кучка тяжёлых зёрен. За день я собрал немного, но место запомнил и потом проверил выше по течению.

Выше по течению попадались камни с зелёными прожилками, которые я знал по прежним жизням. Ещё дальше в выветренной тёмной породе нашлись тяжёлые бурые и зеленоватые куски: из похожей руды я когда-то получал никель. Я таскал их к временной стоянке, дробил, нагревал в углях и снова разбивал, пытаясь получить из них металл. Через несколько дней уже выбрал сухое место и начал строить небольшую печь.

Я собрал глину, сделал запас древесного угля и вылепил сопло. Левша носил камни, пока ему не надоело. Белобровый трижды принёс не ту руду: нужные куски он различал почти только по цвету. Когда дошло до мехов, я увидел Плосконосую у соседнего костра. Накануне она убила небольшую свинью обожжённым деревянным копьём, а теперь раскалывала её кость первым подходящим камнем. Лучший отщеп, которым пользовалась утром, уже валялся в траве в нескольких шагах от неё.

У печи лежала груда угля, которой хватило бы на десятки плавок. Я посмотрел на неё, потом снова на Плосконосую, уже забывшую хороший отщеп в траве. Золото стоило спрятать, медь пригодилась бы мне самому, с никелевой рудой хотелось повозиться. Но десятки ножей и наконечников здесь были ни к чему. Никто не отнимал у нас воду, а хороший отщеп родич мог бросить там же, где закончил работу. Я оттащил большую часть угля в сухое место, поставил меха и закончил печь только для себя.

После нескольких неудачных плавок на дне тигля наконец осталась медь. С золотом было проще: я очистил собранные зёрна и переплавил их. Никелевая руда сопротивлялась дольше. После первых прогревов вместо чистого металла получалась тяжёлая пористая масса с железом и шлаком. Я разбивал её, снова грел и проковывал; несколько раз почти всё отправлялось в отходы, но несколько плотных кусков я всё-таки сохранил.

Медь и золото я сплавил в знакомой пропорции. Потом стал понемногу добавлять в медь металл, полученный из никелевой руды. Остывшие заготовки бил камнем и сгибал, сравнивая с чистой медью. Одна после нескольких ударов сохранила форму заметно лучше и не треснула, когда я согнул её сильнее, поэтому дальше подбирать состав я не стал. Из удачных заготовок сделал новый нож, наконечник основного копья, три наконечника для дротиков и небольшое тесло. Белобрового больше заинтересовал нож: он протянул к нему руку, встретился со мной взглядом и убрал пальцы сам.

Металлические вещи я оставил себе. Золото, медь и остальные удачные куски металла сложил в сухой пещере на южном склоне горы с тремя заметными вершинами. В глубокой трещине за каменной плитой спрятал также плотные куски металла с никелем, старый каменный нож, два металлических наконечника и несколько костяных проколок. Вход заложил так, чтобы случайный зверь или человек не заметил пустоты.

Тайник уже был готов, когда после третьего сухого сезона умерла старая женщина из группы Седой. Я очистил её череп и поставил новую метку Счастью на заметном, но защищённом месте, откуда хорошо была видна гора с тремя вершинами.

Радость. Гора три рога. Юг склон. Пещера тайник. Нужное. Тут три сухих сезона. Родись живи помогай. Они - последние. Люблю. Жду другая жизнь. Счастье есть не всегда. Грустно.

В пятый сухой сезон я оставил похожую запись дальше на востоке, в седьмой — ещё одну. Менялись только ориентиры, место тайника и число сухих сезонов; последние знаки каждый раз оставались почти теми же.

Я не знал, прочла ли она хоть одну из этих записей. За миллионы лет мы много раз проходили рядом и не встречались. Иногда находили знаки друг друга, иногда проживали целые жизни на разных материках. Здесь вечерами редко приходилось решать, куда бежать и от кого отбиваться, и Счастье я вспоминал чаще.

К этому времени родичи знали несколько рек, места с черепахами, время, когда у берега становилось особенно много моллюсков, и мелководья, где можно было заходить в воду без прежнего страха. Дети, родившиеся здесь, вообще не видели длинноногих. Когда я показывал жестами людей с длинными ногами и движение на запад, взрослые напрягались и оглядывались, а дети просто следили за моими руками.

Однажды у маленького ручья я на мгновение принял незнакомую женщину за Крикунью, оставшуюся на материке. Она дёрнула головой на шорох и издала тот же высокий тревожный звук. Когда женщина повернулась боком, стало видно другое лицо. Это была молодая дочь одной из женщин второй группы. Похожими оказались только голос и привычка вздрагивать от каждого шороха.

Я смотрел на неё ещё несколько секунд. Чем дольше смотрел, тем меньше она напоминала Крикунью. Женщина выхватила из воды упавший плод, прижала его к груди и отбежала, недовольно оглядываясь на взрослого самца, который слишком долго стоял рядом.

В тот вечер я долго сидел на прибрежных камнях и смотрел на запад. За годы на острове дети успели вырасти, две стаи разошлись и снова перемешались. Те пятеро остались по другую сторону пролива; что с ними стало, я не знал. Возвращаться за ними теперь я не собирался. Тогда я уже увёл через воду всех, кого сумел уговорить или заставить.

Часть V

Позже мы стали регулярно добывать пищу и на побережье. На отливе женщины собирали моллюсков, дети ловили мелких животных в лужах между камнями, мужчины пытались бить рыбу острогами. Я ходил дальше по рифовым участкам и довольно быстро обнаружил осьминогов.

Большинство весило около килограмма, самые крупные из привычных — два. Они сидели в расщелинах, закрывали вход камнями и раковинами, меняли цвет на фоне дна и пытались уйти, если я добирался слишком близко. После нескольких неудачных попыток я научился вытаскивать их быстро. Палкой заставлял животное сместиться, свободной рукой перехватывал возле головы и не давал рукам закрыть лицо. С металлическим ножом обычно всё заканчивалось за несколько секунд.

Мне эта охота нравилась больше, чем остальным. Они ели осьминогов охотно, но искать логова под водой было слишком хлопотно. Левша пару раз ходил со мной, потом предпочёл рыбу, которую можно было колоть, не задерживая дыхание.

К восьмому сухому сезону я ходил за осьминогами один и почти всегда возвращался с добычей. Несколько раз их руки обхватывали предплечье или ногу и оставляли круглые следы от присосок, но до сих пор мне удавалось освободиться без особого труда. Опасной эту охоту я уже не считал.

В тот день вода была спокойной и прозрачной. Я ушёл дальше обычного, потому что у ближних камней за последние дни почти всё собрали женщины и дети. За выступом дно резко уходило глубже, но вдоль скалы оставалась полка, на которой можно было стоять по грудь и нырять в расщелины.

У одного входа лежали свежие половинки раковин, а камни были сдвинуты плотнее обычного. Из щели виднелся конец одной руки. Он выглядел не крупнее тех, которые я видел много раз, поэтому завал вокруг входа я трогать не стал.

Я набрал воздуха, нырнул и сунул в расщелину короткую палку. Рука сразу обвилась вокруг неё. Я потянул, ожидая, что осьминог либо выйдет, либо отпустит, но хватка только усилилась. Вторая рука выскользнула из щели и обхватила мне запястье. Я упёрся другой рукой в камень и потянул сильнее, и наружу показалось тело. Оно было заметно больше моей головы, а руки одна за другой расползались по камням. Пока я держал палку, две из них уже обхватили грудь и бедро. Палку пришлось отпустить и вытащить нож.

Две руки осьминога оставались глубоко в расщелине и держали его за камень. Я рассёк ту, что лежала поперёк груди, вырвал запястье и оттолкнулся вверх. Рука на бедре дёрнула меня обратно. Я ударил ещё раз, почти перерезал её и освободил ногу, но другая тут же обхватила голень. Поверхность была совсем близко; я видел её над собой, но подняться не мог.

Я перерезал руку, державшую голень, и перестал тянуться вверх, пока ноги не нашли опору. Упёрся в камень, одной рукой отрывал присоски, другой резал руки, которые не давали выпрямиться. Осьминог уже был тяжело ранен, однако две его руки по-прежнему держались в глубине расщелины. Рука вышла наружу, но голову поднять из воды я так и не смог.

Я ударил ножом по руке на бедре, промахнулся и попал лезвием в камень, отчего рукоять выскользнула из пальцев. Освобождаться пришлось обеими руками. Дыхание я удерживал уже с трудом. Я отрывал присоски одну за другой, но свободная рука осьминога снова цеплялась выше. Он двигался всё слабее, а я по-прежнему оставался под водой.

Хватка на бедре наконец ослабла. Я оттолкнулся от камня и рванулся вверх, но выбраться не успел. Я не выдержал и вдохнул. Горло свело, тело дёрнулось, пальцы разжались, и осьминог снова потянул меня к камням.

Научная справка

Время и археологическая привязка. Действие главы отнесено примерно к 1,26 млн лет назад. На открытом местонахождении Калио в юго-западной части Сулавеси каменные изделия обнаружены в раннеплейстоценовых речных отложениях. Датирование зубов ископаемых животных и палеомагнитные данные дают для нижнего археологического горизонта минимальный возраст около 1,04 млн лет и допускают возраст до примерно 1,48 млн лет. Человеческих костей этого возраста на Калио пока не найдено, поэтому вид изготовителей орудий неизвестен.

Homo habilis. Надёжные находки Homo habilis известны в Африке примерно от 2,4 до 1,4 млн лет назад. Один из наиболее поздних известных экземпляров, KNM-ER 42703 из района Илерета в Кении, имеет возраст около 1,44 млн лет. Существование популяций этого вида после этого времени за пределами Африки ископаемыми костями не подтверждено.

Каменная технология. Семь опубликованных каменных изделий Калио изготовлены свободным прямым ударом твёрдого отбойника. Длина отщепов по оси скалывания составляет примерно 21,9–60,1 мм. Часть сырья происходила из местных речных галек. Для раннего Сулавеси не выявлена серия характерных ашельских ручных рубил; археологический комплекс представлен простой отщеповой технологией.

Морской барьер. Сулавеси относится к Уоллесии — области островов между материковыми шельфами Сунды и Сахула. Глубоководные проливы сохранялись здесь и во время значительного падения уровня моря. Поэтому раннее присутствие гоминин на Сулавеси означает, что их предки каким-то образом преодолели морской барьер. Точная береговая линия и ширина отдельных проливов около 1,26 млн лет назад реконструируются с неопределённостью.

Палеогеография и геология. Юго-запад Сулавеси сформирован сложным взаимодействием тектонических блоков. Бассейн Валанаэ возник ещё в миоцене; на рубеже плиоцена и плейстоцена режим растяжения сменился сжатием, начались поднятие, складчатость и активность разломов. Отложения района Калио представлены речными песчаниками и конгломератами верхней части формации Валанаэ.

Среда и фауна. Раннеплейстоценовые слои южного Сулавеси содержат остатки эндемичных крупных свинообразных и нескольких хоботных, включая мелкие островные формы. Для древних фаун Сулавеси также известны гигантские сухопутные черепахи. Непосредственно на Калио найден зуб крокодила и зубы небольших акул. Крупного материкового комплекса кошачьих и гиен в раннеплейстоценовой островной фауне Сулавеси не установлено.

Долгопяты. Сулавеси является древним центром разнообразия долгопятов. Молекулярно-филогенетические исследования относят присутствие предковой линии сулавесийских долгопятов к миоцену, за много миллионов лет до времени действия главы. Расхождение основных современных линий внутри Сулавеси началось позднее, в плиоцене и раннем плейстоцене.

Растительные материалы и плоты. В тропической Юго-Восточной Азии широко распространены древесные бамбуки и ротанговые пальмы. Экспериментальная археология показывает, что крупный бамбук можно обрабатывать каменными орудиями, а традиционная сборка бамбуковых плотов использует деревянные поперечины и ротанговые обвязки. Испытанные экспериментальные бамбуковые плоты могли нести людей, но оказались тяжёлыми и плохо управляемыми в сильном океаническом течении; такие опыты подтверждают доступность материала и способа сборки, но не доказывают пригодность конкретной конструкции для любого морского перехода. Прямых остатков плейстоценовых плотов такого возраста не известно.

Акулы и звук. Плейстоценовые морские отложения Сулавеси содержат остатки акул. Современные акулы воспринимают подводные колебания и звуки. В полевом эксперименте искусственный акустический сигнал уменьшал присутствие и число взаимодействий с приманкой у нескольких рифовых и прибрежных видов, однако реакция различалась между видами и не давала универсального отпугивающего эффекта.

Крупные змеи. Современная естественная фауна Сулавеси включает сетчатого питона; генетические исследования выявляют у сулавесийских популяций собственные митохондриальные линии. Точное время заселения острова этой группой змей по имеющимся данным не установлено.

Осьминоги. Крупные рифовые осьминоги широко распространены в тропическом Индо-Тихоокеанском регионе. У современного большого синего осьминога документированы отдельные особи массой до 11,7 кг, хотя типичные размеры значительно меньше и сильно различаются между регионами. Осьминоги используют расщелины и другие укрытия, удерживаются присосками за твёрдый субстрат и при защите способны одновременно закрепляться несколькими руками и захватывать другими. Ископаемая летопись мягкотелых осьминогов очень бедна.

Минеральные ресурсы. На западном и южном Сулавеси известны золото-медные рудные системы и выходы ультраосновных пород; на острове широко развиты никеленосные латериты, образованные тропическим выветриванием таких пород. В сапролитовых горизонтах никель концентрируется в серпентине и других минералах. Эксперименты по восстановительному обжигу латеритовых руд показывают образование железоникелевых металлических частиц и концентратов примерно при 1100–1250 °C, то есть ниже температуры плавления чистого никеля.

Археологическая сохранность. Ранний комплекс Калио известен по камню и ископаемым остаткам животных. Бамбук, дерево, ротанг, шкуры, растительные волокна и небольшие открытые очаги обычно сохраняются значительно хуже камня на временном масштабе более миллиона лет.