4

К шестнадцатому году пути людей, родившихся после наводнения, стало больше, чем тех, кто помнил нашу первую территорию взрослым. Малыши первых лет дороги уже охотились, собирали пищу и выбирали себе партнёров. Молодые охотники знали, что когда-то мы жили возле огромного озера, но представляли его по рассказам так же, как дальние горы, которых никогда не видели. Если старики спорили о знакомых берегах, молодёжь слушала недолго и возвращалась к делам.

Иик-Плучик помнила озеро лучше многих. Ей было достаточно увидеть большой рой насекомых, чтобы начать сравнивать его с мухами детства, но ни один новый вид ей не нравился: одни были слишком горькими, другие слишком мелкими, третьи собирались плохо. Она давно умела готовить десятки новых продуктов и сама учила девушек тому, чему когда-то научила её Токшл, но при каждом разговоре о старой земле обязательно вспоминала именно мух.

Фн-Мму старела заметнее остальных: её волосы посветлели, руки стали медленнее, зато характер почти не изменился. Она всё ещё вмешивалась первой, если кто-то угрожал её дочери или внукам, хотя теперь Иик-Плучик успевала остановить мать раньше, чем та лезла в драку. Иногда они ругались из-за детей. Фн-Мму считала, что внуку позволяют слишком далеко отходить от стоянки. Иик-Плучик отвечала, что её саму в детстве невозможно было удержать даже за волосы. Мать показывала на шрам у дочери после старого падения в воду и считала спор законченным.

Пак-Хуу к тому времени заметно постарела. Один большой палец плохо сгибался после старой травмы, но она давно приспособилась и обрабатывала камень точнее, чем в молодости. Возле неё почти всегда сидели двое-трое молодых, однако я уже редко следил за их занятиями.

Иногда Пак-Хуу показывала двустороннюю обработку мастерам встреченных групп, если они сами хотели учиться. Результат получался разным: один через несколько дней уже уверенно повторял последовательность ударов, другой продолжал портить заготовки и вскоре бросал попытки, третий запоминал лишь отдельный приём и применял его по-своему. Я давно перестал ожидать, что разные люди после одного и того же показа станут работать одинаково.

На восемнадцатом году мы потеряли Фн-Мму. Никакой большой катастрофы не произошло: Фн-Мму несколько дней жаловалась на боль внутри живота, потом началась рвота и сильная слабость. Я мог давать ей воду, следить, чтобы она не лежала на холодной земле, пробовал известные мне растения, но причины болезни не знал. Через неделю сестра уже почти не вставала.

Иик-Плучик сидела рядом большую часть времени. Когда Фн-Мму пыталась оттолкнуть её и показать, что дочь должна идти заниматься ребёнком, Иик-Плучик просто возвращалась после каждого дела. В последний вечер мать попросила воды, выпила несколько глотков и долго держала дочь за запястье; к утру её рука уже остыла.

Иик-Плучик не позволила никому сразу трогать тело. Она сидела рядом до тех пор, пока Амш-Йау не подошёл и не показал на солнце, запах и следы хищников вокруг стоянки; только после этого дочь отошла. Во время разделки сама не ела, но и не мешала остальным. Позже взяла небольшой кусок мяса матери, завернула в лист и долго держала возле огня, пока всё-таки не съела.

Череп Фн-Мму я для знака не использовал. Она была женщиной и формой головы отличалась от меня достаточно, чтобы Счастье могла сделать неверный вывод. Через несколько месяцев умер другой родственник по материнской линии, мужчина примерно моего сложения. Мы находились возле сухого ущелья с заметной каменной стеной, и место подходило для очередной пирамидки.

Я снова уложил камни, очистил череп и вырезал знакомый текст. Знаки по-прежнему передавали одно сообщение: «Радость; уходим от дождей на северо-запад; люблю; ищу; скучаю по тебе, Счастье моё».

За годы я вырезал эту последовательность уже не первый раз, но никогда её не сокращал. Счастье могла найти один знак из четырёх, и любой должен был сообщить всё необходимое. Направление оставалось тем же: я всё ещё уходил на северо-запад и всё ещё хотел, чтобы она знала это.

Через два года после смерти Фн-Мму умер Топ-Гррии. Повреждённая нога давно не была его главной проблемой. Он научился идти медленно и мог проходить почти столько же, сколько остальные, если группа не спешила. Позже у него начался кашель: сначала он продолжал охотиться, потом стал оставаться у костров, а после особенно холодной недели уже не смог подняться утром.

Я помнил его быстрым подростком, которого все звали Гепардом, помнил кровь в воде после крокодила и годы, когда старое имя перестало подходить. Умер он Хромым Барсуком среди людей, для которых имя Хаарр уже ничего не значило; его сыновья знали только второе имя.

Череп Топ-Гррии подходил мне лучше многих родственников: мы происходили от сестёр одной матери и внешне были похожи. Я оставил его на четвёртой пирамидке у устойчивого каменного навеса и не изменил в тексте ни одного знака.

К этому времени человеческие встречи стали редкими настолько, что однажды мы прошли почти месяц, не увидев ни дыма, ни свежего каменного скола. Пищи при этом хватало: крупные животные держались возле рек и открытых участков, в лесах было достаточно орехов и корней. Иногда нам приходилось уходить из хорошей долины из-за хищников или зимнего холода, но никто не приходил объяснять, что ручей принадлежит его семье.

Амш-Йау поначалу воспринимал пустые места как ловушку. Он каждый раз искал старые следы людей дальше обычного, проверял возвышенности и отправлял разведчиков вдоль воды. С годами он перестал искать угрозу в каждой пустой долине, а на двадцатом году пути Амш-Йау сам предложил остаться надолго. Место действительно было хорошим, но я помнил, что дальше к западу существуют ещё более удобные долины и более мягкие зимы. Мы прожили там почти год и снова пошли.

За все прожитые жизни я не помнил другого перехода такого рода. Раньше люди смещались постепенно: одна группа уходила на несколько десятков или сотню километров, её дети продвигались дальше, а через много поколений получалось расселение на огромное расстояние. Теперь один и тот же замысел сохранялся уже два десятилетия, и я всё ещё шёл рядом с частью тех, кто покинул озеро вместе со мной; такого целенаправленного перехода за одну жизнь я действительно раньше не совершал.

Некоторые люди решили не идти дальше, но ссоры из-за этого не произошло: за годы отдельные семьи уже много раз оставались на промежуточных землях. Несколько молодых пар, две женщины с детьми и старый охотник остались у большой реки. Мы дали им огонь, часть запасных орудий и ушли. Через день никто не предлагал возвращаться за ними. Они сделали собственный выбор, как когда-то делали женщины, переходившие между группами.

Численность всё равно не падала сильно. К нам периодически присоединялись новые люди. Одних привлекало мясо, других большая группа, третьих родственники, уже шедшие с нами. Молодой мужчина мог прийти один, через несколько лет обзавестись женщиной и детьми, а потом остаться на подходящем участке. В результате состав менялся постоянно, но количество взрослых обычно оставалось достаточным для охоты и защиты.

На двадцать первом году мы встретили больших наземных обезьян. Я узнал их не сразу, потому что в прошлой жизни в этих краях видел похожих животных реже и немного южнее. Они были тяжелее большинства похожих обезьян, которых я встречал в прежних жизнях, уверенно передвигались по земле и держались группой. Людей не боялись настолько, чтобы убегать при первом появлении.

Первый конфликт с ними устроил Ум-Кар, когда мы оставили несколько сумок возле деревьев, пока разделывали тушу. Молодая обезьяна подкралась с другой стороны, схватила одну и побежала. Ум-Кар заметил пропажу, закричал и погнался за ней. Животное тащило сумку за ремень, несколько раз оглядывалось и явно не собиралось отдавать добычу.

Погоня закончилась возле группы обезьян, где молодая особь бросила сумку и прижалась к крупной самке. Та сразу вышла вперёд, поднялась выше на ногах, показала зубы и сделала несколько тяжёлых шагов навстречу. Ещё два взрослых животного приблизились с боков. Ум-Кар остановился, но продолжал показывать на сумку и ругаться так, будто обезьяна могла понять претензию.

Я подошёл достаточно близко, чтобы рассмотреть ситуацию: сумка лежала между ним и самкой, а внутри были сушёные корни, ремни и несколько камней. Убивать взрослую обезьяну ради этого означало рисковать руками и лицом, а за первой могли вмешаться остальные, поэтому я показал Ум-Кару отступить. Он ещё некоторое время стоял на месте, и самка тоже не отходила. Когда молодая обезьяна снова потянулась к сумке, взрослая рванула её за шерсть и оттащила к себе, после чего Ум-Кар наконец отступил. Когда расстояние увеличилось, животные перестали показывать зубы и через некоторое время ушли в кусты вместе с нашей едой.

Следующие несколько дней Ум-Кар жаловался каждому, кто соглашался слушать. Иик-Плучик особенно сочувствовала пропавшим сушёным плодам, потому что сама положила их в сумку. Через год при рассказе об обезьянах оба уже преувеличивали количество украденной пищи настолько, что молодые слушатели представляли почти весь наш запас.

Дальше зимы становились холоднее, но мы уже умели к ним готовиться: кожаную одежду делали плотнее, люди научились сшивать несколько слоёв, закрывать ноги, делать простые рукавицы, сохранять больше жира и сухого топлива. После каждой тяжёлой зимы люди запоминали, где одежда промокала, какие укрытия держали ветер и сколько топлива требовалось на ночь; следующей осенью эти ошибки уже старались не повторять.

К тридцати пяти годам моё нынешнее тело ещё позволяло охотиться, но последствия старых травм ощущались после каждого длинного дня. Колени болели на холоде, утром требовалось время, чтобы разогнуть спину, зубы стирались. Молодые мужчины не ждали, пока я первым подниму копьё, и всё чаще решали обычные дела без меня.

Меня это устраивало, потому что за двадцать лет люди научились решать большую часть обычных задач без моих подсказок, и именно этого я добивался. Каменные орудия и большую часть снаряжения теперь делали и переделывали без меня, огонь добывали сами, одежду шили, пищевые запасы готовили заранее. Ум-Кар и несколько женщин лучше меня разбирались в местных вариантах языка, Иик-Плучик организовывала сбор пищи у воды. Даже копьёмёталки собирали люди, которые никогда не видели моих первых образцов.

По дороге навыки менялись вместе с людьми. Те, кто оставался у соседей, передавали им свои приёмы; новые спутники приносили другие способы обработки камня, кожи и пищи. Одни из них исчезали через несколько поколений, другие сохранялись далеко от тех, кто показывал их впервые. Если после всего этого останутся только камни, по ним уже нельзя будет понять, сколько людей и переходов стояло между похожими способами обработки.

На двадцать четвёртом году я начал узнавать общую географию. Сначала знакомыми показались направления хребтов, потом широкая речная долина и несколько особенностей склонов. В одной из прежних жизней я уже приходил сюда с юга. Тогда мы жили у другой реки и позже ушли восточнее. Теперь я подходил к тому же большому району с совсем другой группой.

Эту землю я уже видел в прежних жизнях. Для остальных память начиналась в Африке или вообще в дороге, и им было безразлично, как я называл про себя континенты. Они замечали леса, открытые участки, множество животных и всё более редкие человеческие следы.

Весной двадцать пятого года мы вошли в широкую долину у невысоких лесистых склонов. Здесь росли орехи, по открытым участкам ходили лошади и олени, возле воды попадались следы носорогов. Мы нашли несколько старых человеческих костей и один очень грубый каменный отщеп, но свежих следов не было, и за неделю никто не появился. Амш-Йау отправил людей вниз по реке. Пак-Хуу ушла к галечнику и вернулась с несколькими подходящими камнями. Иик-Плучик обследовала мелкие заводи, нашла моллюсков и растения, которые уже знала по предыдущим годам, а охотники принесли молодого оленя. На десятый день группа всё ещё оставалась одна.

Разговор о дальнейшем пути возник вечером. Раньше такие разговоры почти всегда начинались с вопроса, где искать следующую воду. Теперь несколько взрослых по очереди показывали на местность вокруг и спрашивали меня, зачем идти дальше. Здесь было достаточно пищи, сухих мест, древесины и камня. Зима обещала быть неприятной, но не хуже тех, которые мы уже пережили, а других людей рядом почти не было. Причины продолжать путь я больше не видел. Двадцать пять лет назад нам требовалась земля, на которой можно жить без постоянной войны с хозяевами. Теперь такая земля находилась вокруг нас. Моё желание идти ещё западнее не давало группе ничего необходимого.

После нескольких обсуждений группа решила остаться, хотя первые месяцы люди всё равно сохраняли привычки дороги. Сумки держали собранными, запасные ремни лежали рядом, укрытия строили так, чтобы их можно было быстро разобрать. Потом появились вещи, которые никто не собирался переносить: тяжёлые камни у костров, глубокие ямы для хранения, более плотные стены от ветра. Молодые начали спорить о лучших местах для постоянных укрытий.

Иик-Плучик особенно быстро заняла участок возле воды. Её сын уже считался взрослым и всё чаще уходил с охотниками, но возле воды Иик-Плучик по-прежнему следила за младшими детьми группы. Иногда она отгоняла кого-нибудь от глубокого берега теми же движениями, которыми Фн-Мму когда-то вытаскивала из воды её саму. Если я напоминал об этом, Иик-Плучик показывала мне неприличный жест и продолжала следить за детьми.

Мне было около сорока, и в этой жизни это ощущалось старостью сильнее, чем когда-то в человеческом теле XXI века. Я ещё ходил сам, мог работать и иногда выходил на короткую охоту, но молодые двигались быстрее, видели лучше и восстанавливались за одну ночь после перехода, который мне напоминал о себе несколько дней.

Однажды я ушёл к реке один не для проверки территории и не для поиска пищи, а просто сел на сухом участке берега, нашёл несколько плоских камней и начал бросать их по поверхности. Первый камень вошёл в воду сразу, второй подпрыгнул один раз, а третий прошёл несколько касаний, прежде чем утонуть.

Блинчики я не делал уже очень давно: в некоторых телах кисть и плечо плохо подходили для такого броска, в других не попадалась спокойная вода, а чаще на подобное просто не оставалось желания. Теперь времени оказалось достаточно, и после нескольких бросков я посмотрел на стоянку выше по берегу. Там жили люди, которых я привёл сюда из Африки. Точнее, только часть из них происходила от той первой группы. Многие присоединились по дороге, другие родились уже после перехода через первые большие реки. Но двадцать пять лет назад именно я предложил не искать очередной клочок земли у озера, а идти далеко на север, и люди согласились идти со мной.

Следующий камень остался в руке, когда мне пришла неприятная мысль: возможно, я лишил этих людей части будущего, которое у них могло бы быть.

Не в ближайшем году и даже не через тысячу лет. Я помнил старую историю собственного вида. До неандертальцев оставалось очень долго, впереди будут многократные похолодания, ледники, изменения животных и растений. Потом из Африки выйдут люди, к которым когда-то принадлежал я сам, и население Европы изменится снова.

В той истории, которую я помнил, европейские линии древних людей не превращались прямо в будущих сапиенсов. Они менялись, разделялись, смешивались с другими и со временем исчезали как отдельные группы. Если бы люди, которых я вывел от озера, остались в Африке, могла ли какая-нибудь очень далёкая ветвь их потомков когда-нибудь войти в популяции, из которых возникнут сапиенсы? Я этого не знал, но теперь своими решениями отвёл их далеко на север.

Мысль выглядела убедительно только первые несколько секунд. Потом я вспомнил затопленную землю у озера, пять групп, вставших против нас, копьё в боку Хррфа и месяцы, когда мы не могли найти участок и каждый хороший ручей уже принадлежал кому-то другому.

Я не мог даже определить, какое именно будущее якобы у них отнял. Иик-Плучик могла погибнуть в воде в день пожара. Её мать могла получить копьё при первой попытке занять чужую землю. Топ-Гррии мог не пережить укус крокодила. Половина нынешних детей вообще не появилась бы, если бы их родители не встретились во время дороги. Никакой линии, которую я якобы отвёл от будущих сапиенсов, до моего решения ещё не существовало в готовом виде.

Кроме того, прежняя история давно перестала быть надёжным прогнозом. Я уже много раз менял ход событий; то же делали Счастье, Смерть, Сын Бога и другие люди с памятью, оставляя после себя огонь, оружие, правила, детей и группы. Некоторые технологии исчезали, другие распространялись намного раньше известного мне археологического времени. Даже если я точно помнил, что случилось в прежнем мире, нынешний не обязан был повторить тот же путь.

Но оставался другой вопрос: если через достаточно большой срок потомки любой небольшой группы могут исчезнуть или смешаться с другими так, что прежнего сообщества больше не будет, что тогда вообще значит дать людям будущее? Я спасал их от голода, копий и хищников, хотя не мог обещать существование их потомков через сотни тысяч лет. От этого нынешняя жизнь не становилась короче, но я всё равно не мог понять, как сравнивать несколько спасённых десятилетий с будущим, которого никто из нас не увидит.

Я долго держал камень, пока он не нагрелся от ладони, потом бросил. Он четыре раза коснулся поверхности и ушёл под воду.

Сверху по берегу спустилась Иик-Плучик. Большие глаза почти не изменились, но девочки с маленькой корзиной давно не было. Волосы у висков начали светлеть, руки покрывали старые порезы, а привычка первым делом смотреть на воду сохранилась с детства.

Она остановилась рядом, посмотрела на мой следующий камень, потом на реку и на стоянку выше; некоторое время мы молчали, прежде чем Иик-Плучик первой показала на лес, на следы животных у воды и на орехи, которые люди сушили возле укрытий.

— Хурааа, здесь хорошо, мяса и орехов много, — сказала она, ещё раз оглядела берег и тяжело вздохнула. — Только вот совсем нет мух.

Научная основа художественной реконструкции

Кокиселеи и ранний ашель

Археологический комплекс Кокиселеи расположен в западной части бассейна Турканы, в отложениях формации Начукуи. Стоянка KS4 датирована примерно 1,76 миллиона лет назад и содержит один из древнейших надёжно датированных комплексов ашельских орудий. Среди находок есть крупные двусторонне обработанные изделия, изготовленные в том числе из фонолита. Важная особенность района состоит в том, что ашельские и более простые олдувайские комплексы существуют рядом по времени. Поэтому сосуществование групп с разной техникой обработки камня и постепенное перенятие отдельных приёмов соответствует реальной археологической картине лучше, чем модель мгновенной замены одной индустрии другой.

Природная среда западной Турканы

Около времени KS4 бассейн занимало крупное и меняющееся озеро Лореньянг. Осадочные разрезы Кокиселеи фиксируют озёрные берега, пляжные и лагунные участки, а также реки, впадавшие в озеро. Реконструкции по почвенным карбонатам и фауне показывают мозаичный ландшафт: открытые травянистые пространства сочетались с кустарниками и более древесными участками возле воды. Береговая линия неоднократно смещалась, поэтому расширение водоёмов, затопление низких участков, изменение русел и необходимость обходить новые заливы соответствуют динамике самого бассейна.

Фауна Кокиселеи

В комплексах Кокиселеи и близких отложениях этого времени известны крупные бегемоты, носороги, лошади двух эволюционных линий, разнообразные полорогие, свиньи и крупные хищники. Особенно многочисленны остатки бегемотов; присутствуют взрослые и молодые животные, что указывает на устойчивые водные местообитания. В региональной фауне известны крокодилы и другие водные позвоночные. Поэтому опасная встреча людей с бегемотихой и детёнышем в затопленной низине, а также нападение крокодила в протоке не требуют животных, чуждых местной экосистеме.

Дожди и пожар

Новые высокоразрешающие данные из керна WTK13 в западной Туркане охватывают интервал вскоре после 1,76 миллиона лет назад. Они показывают сильные колебания осадков на тысячелетнем масштабе и увеличение пожарной активности при усилении увлажнения. Авторы интерпретируют такую связь как топливно-ограниченный режим: больше осадков давало больше растительной массы, а значит, в подходящие периоды становилось больше материала для горения. Это важно для сцены главы, где многолетнее увеличение влажности не исключает природного пожара. Конкретный удар молнии и конкретный пожар художественной линии не установлены геологически, но сочетание сильных дождей, богатой растительности и заметной природной пожарной активности для западной Турканы того времени физически правдоподобно.

Сезонные водные насекомые как пищевой ресурс

Прямых данных о приготовлении водных насекомых людьми Лореньянга 1,76 миллиона лет назад нет. Однако массовые вылеты водных двукрылых являются реальным явлением крупных африканских озёр. У современного озера Малави огромные рои озёрных мошек традиционно собирают корзинами и перерабатывают в плотные пищевые лепёшки; известны также сушка и другие способы приготовления. Это не доказательство такого же обычая у ранних Homo, а этнографический и экологический аналог, показывающий, что короткий массовый вылет насекомых способен быть значительным сезонным источником животного белка и собираться простыми плетёными приспособлениями.

Дальние переходы ранних Homo

К моменту действия главы люди уже находились далеко за пределами Восточной Африки. Надёжные находки из Дманиси относятся примерно к 1,85–1,77 миллиона лет назад. В 2025 году в Грэунчану, в долине Олтеца на территории современной Румынии, были опубликованы кости животных с уверенными следами разделки; сочетание биостратиграфии и уран-свинцового датирования показывает возраст местонахождения не моложе примерно 1,95 миллиона лет. Следовательно, появление людей в Юго-Восточной и Восточно-Центральной Европе предшествует времени финала главы. Археология не позволяет определить, сколько лет занимал путь конкретной группы и проходила ли одна общность тысячи километров без распада, однако сама география известных ранних находок показывает, что коридор из Африки через Переднюю Азию в Европу уже был преодолим для ранних Homo.

Долина Олтеца около времени финала

Серия раннеплейстоценовых местонахождений долины Олтеца охватывает большой временной интервал. Грэунчану и Ла-Пьетриш относятся примерно к 2,2–1,9 миллиона лет назад, Ла-Пьетриш, вероятно, старше 1,7 миллиона лет, а более молодое Фынтына-луй-Митилан датируется интервалом после 1,8 миллиона лет и, возможно, вплоть до примерно 1,1 миллиона лет. Поэтому возраст порядка 1,74 миллиона лет находится внутри хорошо представленного раннеплейстоценового этапа развития этой долины, хотя конкретная человеческая стоянка такого возраста в месте финальной сцены не установлена.

Палеоэкологические реконструкции долины показывают преимущественно открытые ландшафты с древесной растительностью и значительными водными ресурсами. В фауне присутствуют мамонты, носороги, лошади, олени, полорогие, бобры, дикобразы, крупные хищники и другие животные. Такое сочетание поддерживает изображение богатой дичью речной долины с лесными участками, орехами и постоянной водой.

Крупные наземные обезьяны Европы

В Грэунчану найдены остатки Paradolichopithecus arvernensis — крупной преимущественно наземной обезьяны папионинового типа. Прямые находки долины Олтеца относятся в основном к более старому интервалу около 2,2–1,9 миллиона лет назад. Сам род был широко распространён в плиоцене и раннем плейстоцене Европы и Азии и исчез из европейской фауны позднее, вероятно около 1,6 миллиона лет назад. Поэтому встреча с крупными наземными обезьянами на пути через Юго-Восточную Европу около времени главы возможна, хотя конкретная популяция в конкретной точке маршрута является художественной реконструкцией.