2

К началу подросткового возраста мне стало проще работать с камнем. Нынешние кисти были сильнее, движения точнее, чем в телах большинства прежних форм. Местные взрослые всё ещё били по гальке так, как учили их родители: несколько ударов, удобный острый край, дальше камень использовали до тех пор, пока он не становился бесполезным. Я понимал геометрию раскалывания гораздо лучше и мог выбирать площадку, угол и направление следующего удара.

Сначала я сделал себе нормальное составное копьё и рогатину, затем несколько лёгких дротиков и копьёмёталку.

Один мой близкий родственник наблюдал за этим чаще остальных. В моей внутренней речи его имя давно стало Лопоухим Кабаном: он был тяжелее большинства ровесников, уши заметно оттопыривались, а в конфликте он почти всегда шёл прямо на противника, даже когда обход был безопаснее. Настоящее имя звучало как Урукк, и дальше я называл его только так.

Копьёмёталку Урукк сначала счёл бесполезной. Он взял её, несколько раз повертел, попытался использовать как короткую дубинку и вернул мне с таким выражением лица, будто только что окончательно доказал мою ошибку.

Спорить я не стал, а через несколько дней мы подошли к группе небольших лошадей на открытом участке. Охотники пытались подползти ближе за низкими кустами, но ветер изменился, и животные начали уходить раньше, чем взрослые успели бросить обычные копья. Я поднялся, вложил дротик в упор копьёмёталки и бросил.

Попал плохо, ближе к крупу, но с расстояния, на котором никто из наших вообще не рассчитывал ранить зверя. Лошадь сорвалась в бег вместе со стадом. Мы шли по крови почти до вечера, нашли её ослабевшей возле каменистой низины и добили обычными копьями.

Урукк после разделки подошёл ко мне с моей копьёмёталкой в руке и не вернул её. Вместо этого принёс два подходящих прямых древка. Он не просил объяснить принцип рычага. Ему было нужно оружие, которое уже один раз дало мясо.

Первый дротик Урукка улетел почти вверх и упал недалеко от его ног, второй он бросил дальше, а через несколько недель уже попадал в крупную цель с приемлемой дистанции. Остальные взрослые начали требовать то же самое после него.

С защитой из шкур получилось ещё проще. После охоты на крупного оленя один мужчина вернулся с глубокими порезами на предплечье и боку. Несколько слоёв плотной кожи на этих местах не делали тело неуязвимым, зато уменьшали последствия когтей, зубов и скользящих ударов камнем. Я стал укреплять плечи, предплечья, грудь и верхнюю часть бедра. Урукк первым согласился носить дополнительную кожу постоянно, потому что уже получил достаточно ран, чтобы ценить разницу.

К тому времени я почти перестал быть для взрослых странным ребёнком. Они не выполняли всё, что я говорил, и могли отобрать найденное мясо, ударить в споре или проигнорировать совет. Но после каждой удачной охоты становилось проще заставить их потратить время на новую обмотку, хороший наконечник или ремонт ремня.

Именно поэтому история с гиенами закончилась особенно неприятно. Мы возвращались с крупной туши, разделанной далеко от места ночёвки: каждый взрослый нёс мясо, несколько подростков тащили меньшие мешки. Урукк шёл сзади, потому что его ремень начал распускаться и один груз постоянно сползал на бок.

Первый хриплый смех прозвучал слева, и люди сразу ускорились. Я увидел двух гиен между кустами и ещё одну дальше. Они не бросались на группу, пока мы двигались плотнее. Потом ремень Урукка окончательно лопнул. Мешок упал, мясо вывалилось на землю.

Урукк не оставил мешок, присел и начал собирать куски, чего гиенам оказалось достаточно: одна пошла ближе, Урукк поднял копьё, а другая появилась с противоположной стороны. Пока он отступал к нам, третья обошла сзади.

Крик Урукка заставил всех развернуться. Он уже не мог просто бежать: одна гиена сделала короткий бросок, получила остриём по морде и отскочила, а вторая подошла сбоку. Он повернул копьё, и в этот момент первая ударила снова.

Урукк упал на колено, и зверь схватил его за кожаную защиту на плече и рванул. Несколько слоёв кожи выдержали первые секунды, но ремень лопнул. Я видел зубы совсем рядом с его шеей.

До него было слишком далеко для надёжного броска. Даже хороший дротик мог попасть в Урукка. Остальные тоже не решались бросать через движущихся зверей.

Я сорвал с плеча свой мешок, вытащил большой кусок мяса и швырнул в сторону первой гиены. Она не отреагировала, поэтому второй кусок упал почти под ноги другой. Та дёрнулась, понюхала и схватила мясо; третья сразу пошла к ней, поэтому я бросил ещё один кусок. Люди рядом поняли мой замысел только тогда, когда я начал выдёргивать мясо из их мешков.

Один мужчина попытался удержать свой груз. Я ударил его по руке, вытащил кусок и бросил дальше от Урукка.

После следующего броска переключилась и первая гиена: она отпустила разорванную защиту, подняла голову и пошла к мясу. Урукк попытался встать, но одна нога не держала. Двое мужчин добежали до него, подхватили под руки и потащили.

Я продолжал бросать еду, пока расстояние не стало достаточным. За нами осталось почти всё мясо из трёх самых тяжёлых мешков и часть ещё двух. Гиены за нами не пошли, потому что на земле осталось достаточно мяса.

Урукка принесли к месту ночёвки с укусами на бедре и плече. Одежда на нём была разорвана, многослойная кожа на груди держалась на одном ремне. Раны выглядели страшно, но ни одна не открывала грудную клетку или крупный сосуд. Без защиты он, вероятно, не дожил бы до вечера.

Пока женщины промывали кровь, остальные разгружали мешки, и только тогда стало видно, сколько еды мы потеряли.

Несколько взрослых начали кричать на меня одновременно. Я попытался показать на живого Урукка, затем на гиен и на пустые мешки, но никого это не интересовало. Первый удар пришёлся в плечо. Второй мужчина толкнул меня так, что я упал. Женщина, дети которой рассчитывали на мясо, ударила ногой по боку.

Защититься я мог: к этому возрасту у меня уже было хорошее оружие, а несколько человек считали меня полезным. Но если бы я поднял копьё против собственной группы из-за понятного им наказания, всё стало бы хуже. Поэтому я закрывал голову и ждал, пока взрослые устанут.

Урукк сидел у шкуры, на которой ему перевязывали бедро. Он смотрел на драку несколько секунд. Потом оттолкнул руку женщины, которая держала повязку, с трудом поднялся и дохромал до меня.

Я ожидал, что он хотя бы попробует остановить остальных, но Урукк ударил меня кулаком в плечо.

Сильно ударить из-за ран он не мог, но ему и не требовалось. Потом он показал на себя, на гиен, коснулся моей груди ладонью в знаке близкого своего человека. Следом указал на пустые мешки и ударил меня ещё раз.

В его голове две вещи не противоречили друг другу: я спас ему жизнь и одновременно выбросил еду всей группы. За спасение он будет помнить долг, а за потерянное мясо меня следовало наказать вместе со всеми.

Первый раз Ииркии я увидел через несколько сезонов на каменистом берегу, где река выносила хорошую мелкозернистую гальку. Наша группа пришла туда утром. К полудню на противоположной стороне полосы камней появились чужие.

Они отличались от нас сильнее, чем большинство соседних групп. У нескольких взрослых были особенно массивные нижние челюсти и выступающие лица. Среди них выделялся мужчина примерно моего возраста. Одна надбровная дуга у него была заметно выше другой, а перед броском камня или шагом вперёд он всегда несколько секунд смотрел на людей вокруг.

Я мысленно назвал его Кривобровым Орлом. Его устойчивое имя звучало как Ииркии, и после первого обмена именами я больше никак его не называл.

До драки не дошло, потому что чужих было примерно столько же, сколько нас, а хороший камень лежал на большом участке. Мужчины ограничились угрозами и внимательно следили друг за другом. Я заметил, как Ииркии рассматривает моё составное копьё. Он показал на наконечник, потом на камни под ногами и вопросительно поднял ладонь.

Я ответил, что такой камень здесь подходит плохо, и указал направление, откуда принёс более вязкий материал. Ииркии посмотрел туда, потом показал на дальний склон и коротко объяснил, что там недавно прошло большое стадо.

После этого группы разошлись в разные стороны, и примерно три года я Ииркии не встречал.

К тому времени, когда я увидел Ииркии снова, моё тело уже почти достигло взрослого размера. Я возвращался после поиска хорошего дерева для древков и отделился от двух родственников на пересечённом участке. Чужой мужчина появился между камнями неожиданно. Мы одновременно подняли копья, потом узнали друг друга.

Ииркии всё ещё выглядел тяжёлолицым даже среди своих. На плече у него висел простой кожаный мешок, сшитый хуже моих, но явно рассчитанный на перенос еды. Я не знал, сам ли он додумался до такой формы или когда-то видел наши вещи.

Поговорить мы успели совсем немного: медведя первым заметил Ииркии, когда зверь вышел из кустов выше по склону и сразу увидел нас. Он был крупнее любого человека, широк в плечах, с бурой шерстью и тяжёлой головой. До ближайшего безопасного каменного выступа я мог добежать. Ииркии находился ниже, между двумя крупными валунами, где медведь перекрывал единственный удобный выход.

Я успел отступить на несколько шагов и остановился. До безопасного выступа мне оставалось немного; я мог уйти один.

Ииркии не был моим человеком, и его смерть никак не вредила моей группе. До безопасного выступа оставалось несколько шагов, но я остановился. Оставить знакомого мужчину под медведем, когда у меня в руках была хорошая рогатина, я не смог.

Я развернул рогатину и пошёл обратно; Ииркии понял намерение сразу, поднял камень и сместился в сторону, заставляя медведя повернуть голову. Я упёр конец древка в щель между камнями и выставил развилку вперёд.

Зверь сначала остановился, низко фыркнул, поднялся выше и ударил передней лапой по воздуху. Ииркии бросил камень и попал ему в плечо.

После этого медведь пошёл на нас. Древко прогнулось под массой тела. Развилка вошла в грудь сбоку, но зверь продолжал давить. Я держал древко обеими руками и чувствовал, как упор съезжает по камню. Ииркии ударил копьём в шею. Медведь дёрнулся к нему, потом снова навалился на рогатину.

Упор выскочил из щели, и я упал назад. Медведь тоже завалился, ударил меня боком и прижал ногу к камню так, что я не смог вдохнуть. Несколько секунд рядом слышалось только тяжёлое сопение зверя.

Ииркии продолжал бить и всадил копьё под нижнюю челюсть, отскочил от лапы и ударил снова. Медведь попытался подняться, но передние ноги уже не держали. Через несколько минут движения стали слабее.

Моя правая нога не сломалась, но колено и голень пострадали так, что опереться на них я не мог.

Ииркии посмотрел на меня, потом на рогатину, мешок и нож. Он мог забрать всё или просто уйти до появления моей группы. Даже добивать меня не требовалось: один человек с такой ногой долго здесь не прожил бы.

Вместо этого он сдвинул тяжёлую тушу настолько, что освободил мою ногу, дал мне воды и подставил плечо.

До своих я добирался несколько часов. Когда нас заметили, мужчины сначала закричали, увидев меня живым, а через мгновение разглядели чужака рядом.

Урукк был среди первых, кто поднял копьё.

— Его не трогать, он помог мне! — крикнул я на общем языке и встал перед Ииркии настолько уверенно, насколько позволяла одна рабочая нога.

Урукк не опустил оружие, и я показал на повреждённую ногу, затем на Ииркии, воспроизвёл его движение плечом под мою руку и жестом обозначил длинный путь. После этого показал на себя и медведя.

Урукк понял, но выражение лица не изменилось; он только перестал идти вперёд.

Остальные последовали за ним не сразу. Пришлось ещё несколько раз повторить запрет. Один молодой мужчина попытался обойти меня сбоку, и я ударил его древком по груди.

Ииркии всё это время не двигался. Он понимал, что один находится среди чужой группы и при попытке поднять оружие его сразу убьют.

Когда стало ясно, что хотя бы сейчас его не убьют, я отдал ему свою рогатину: сломанный боковой зубец можно было заменить, а древко оставалось хорошим. Затем я снял с плеча мешок, куда по дороге положил мясо медведя, и протянул Ииркии.

Он долго смотрел на вещи, потом на меня. Взял обе и ушёл, не оборачиваясь, пока не оказался достаточно далеко.

Урукк дождался, когда чужак скроется, и только после этого подошёл. Он показал на пустое место, где стоял Ииркии, затем на мой мешок и рогатину. Потом постучал себя по виску и недовольно выдохнул.

Я засмеялся, хотя боль в ноге сразу заставила замолчать. Объяснить Урукку, почему я отпустил Ииркии с мясом и оружием, всё равно не смог бы.

Следующая встреча произошла уже в драке. Наша группа подошла к большой туше оленя, которую разделывали чужие. Силы были близкими, никто не хотел уходить. Первые угрозы быстро перешли в камни, затем мужчины сблизились.

Я увидел Ииркии только после того, как бой уже начался. Он бился против нас без всякого сомнения. Его группа была его группой. Моё спасение не делало моих родственников его родственниками. Я тоже не собирался отступать от своих только потому, что среди противников был знакомый мужчина.

В какой-то момент меня сбили камнем в плечо. Я потерял равновесие, и чужой мужчина рванулся ко мне с копьём, но Ииркии оказался ближе. В руках у него была та самая рогатина. Один зубец уже заменили, обмотка стала другой, древко потемнело от времени, но я узнал его сразу.

Ииркии мог ударить меня в грудь прежде, чем я успел поднять своё копьё, но остановился, хотя другой мужчина уже заходил сбоку. Ииркии резко развернул древко, ударил его поперёк корпуса, не давая приблизиться, и отступил к своим.

Никаких слов между нами не было. Через несколько месяцев я получил возможность вернуть долг. Ииркии оказался на земле после удара дубиной, а рядом не было никого из его людей. Когда я поднял копьё, он посмотрел на меня и не попытался закрыться.

Я ударил древком рядом с его головой и отошёл. После этого при редких спокойных встречах мы действительно начали искать друг друга.

Именно возле Ииркии я впервые заметил мужчину, который плохо подходил по внешности к его группе. Сначала решил, что это недавно захваченный чужак. Он был заметно уже в лице, с менее массивной нижней челюстью и другими пропорциями головы.

Но пленником он не был. Мужчина ел рядом с остальными, держал на руках ребёнка, получил мясо после разделки и вместе со всеми кричал угрозы нашей группе, когда один из молодых подошёл слишком близко. Ребёнок позже полез к нему сам и спокойно уснул на руках.

Я спросил Ииркии, и тот объяснил простую историю. Мать мужчины много лет назад попала к ним после разгрома другой группы, но её не съели. Она осталась и родила сына, который вырос здесь и теперь уже имел собственных детей.

Ииркии видел в этом обычную историю своей группы. Для меня её было достаточно: женщина совершенно другого облика родила здесь сына, тот вырос и уже имел собственных детей. Значит, искать неродственных женщин можно было не только среди похожих соседей. Оставалось добиться, чтобы мои люди вообще согласились принять такую женщину живой.

За следующие годы наша группа изменилась сильнее, чем я ожидал в детстве, но произошло это не из-за одного решения. После землетрясения многие знакомые кормовые участки стали хуже. Одна похожая группа потеряла нескольких взрослых во время обвала и всё чаще держалась рядом с нами. Сначала её люди ночевали отдельно, потом две их женщины перешли к нашим мужчинам, один наш молодой мужчина стал жить возле их женщин, дети начали перемещаться между стоянками так часто, что взрослые перестали каждый раз возвращать их обратно.

Через несколько сезонов две группы уже перестали держаться отдельно. Никто не собирал людей и не объявлял новое устройство. При очередной встрече с чужаками взрослые, которые раньше стояли двумя отдельными рядами, встали рядом и защищали детей обеих прежних групп.

Позже к нам присоединилась часть ещё одной похожей группы. Её мужчины потеряли нескольких женщин после болезни и ушли дальше, а три женщины с детьми остались возле нас, где уже жили их родственники. Ещё через несколько лет распалась группа, с которой мы постоянно пересекались на охоте. Половина людей ушла на восток, остальные постепенно остались среди наших кормовых отрядов.

К тому времени мне было далеко за двадцать. Людей вокруг стало слишком много, чтобы постоянно ходить одной толпой. Мы расходились на несколько отрядов, иногда на недели. Один держался ближе к реке, другой уходил к открытым участкам, третий следовал за стадами. Потом люди снова встречались, менялись мясом, женщинами, детьми, хорошими камнями и новостями о хищниках.

Все эти люди постепенно стали своими. Рядом с нами было проще пережить плохой сезон или потерю нескольких взрослых: переноски позволяли приносить мясо издалека, раненого можно было поить и нести несколько дней, а составные копья и дротики уменьшали число тяжёлых ран на охоте. Поэтому люди, потерявшие свою маленькую группу, чаще оставались возле родственников здесь.

Урукк стал одним из самых сильных взрослых. К тому времени его уши уже не казались особенно большими на тяжёлом лице, зато привычка идти прямо на неприятность никуда не исчезла. Он научился хорошо пользоваться копьёмёталкой, хотя всё ещё делал древки грубее моих и не любил долго подгонять наконечники. Несколько раз он возвращался с добычей, которую ранил первым, и после этого перестал напоминать, как когда-то смеялся над оружием.

Женщина Урукка пришла из одной из тех самых похожих групп, с которыми мы обменивались поколениями. Их первый ребёнок прожил меньше года, второй вырос, а третий умер через несколько дней после рождения. Урукк каждый раз видел конкретную смерть и не связывал её с происхождением женщины. Для него дети либо жили, либо не жили, как происходило вокруг всегда.

Я продолжал разбираться в родстве. Старики помнили, откуда пришли многие женщины, и по их рассказам удавалось восстановить два-три поколения. Пять или шесть групп, собравшихся вокруг нас, десятилетиями обменивались женщинами друг с другом. У женщины из далёкого кормового отряда мог оказаться общий дед с мужчиной, которого она видела всего несколько раз в жизни.

Людей стало больше и защищаться стало легче, но происхождение большинства женщин почти не изменилось.

Мне пришлось убедиться в ограниченности собственных возможностей ещё и другим способом. У нас с моей тогдашней женщиной было двое детей. Старшая девочка росла быстро, рано научилась узнавать съедобные корни и таскала за мной маленькие куски кожи, когда я шил мешки. Младший мальчик заболел в сезон дождей. Сначала начался понос, потом он перестал есть и почти не пил. Я кипятил воду, давал понемногу жидкости, следил, чтобы ребёнок не лежал на холодной земле, но через несколько дней тело стало слишком слабым.

Он умер у матери на руках. Я знал намного больше любого человека вокруг и всё равно не имел ни нужных лекарств, ни возможности понять, что именно его убило. Тело разделали позже вместе с другой умершей женщиной. Я отказался есть сына, его мать тоже не взяла мясо, и остальным досталось больше.

Смерть сына не доказывала ничего: такой ребёнок мог умереть в любой семье. Но к тому времени я уже слишком часто видел близких родственников вместе, повторяющиеся врождённые нарушения и семьи, где один младенец умирал за другим. Ждать, пока окружающие сами свяжут эти вещи, было бессмысленно.