Лежать-то он лежал — сообразил, что силы неравны. И даже дергаться почти перестал, зато голосил теперь на весь Апраксин двор. Да так, что уши закладывало.

— Караул! Грабят! — Васька набрал воздуху. — Душегуб! Среди бела дня человека жизни лишают!

Насчет человека я бы, пожалуй, поспорил. А вот в остальном черт не ошибся: мысль лишить его жизни меня уже посетила, и происходило все это и правда среди бела дня. Между зданием со стороны набережной и лотками лежала тень — длинная и густая — но все же не настолько, чтобы скрыть нас полностью. И кто-нибудь глазастый из зевак вполне мог разглядеть, что у пойманного мною господина имеется хвост вполтора аршина длиной, а вместо ног самые что ни на есть натуральные копыта.

Тем более что Васька как раз снова решил брыкаться.

— Спасите! — заверещал он. И, сообразив, что помощь явно не спешит, тут же сменил тон. Голос стал жалобным, с надрывом, будто у опытного попрошайки. — Отпустите, ваше благородие! Я у мамы единственный сирота!

Народу набежало, как водится на Апрашке, много и сразу. Торговки привстали из-за лотков, приказчик с окладистой бородой вытянул шею, а двое мальчишек-оборванцев подобрались совсем близко — один даже присел на корточки, разглядывая Ваську с тем восторженным любопытством, с которым обычно разглядывают дохлых кошек или нищих, уснувших на паперти.

Заметит. Ну точно заметит, вот прямо сейчас!

На мое счастье в толпе мелькнула знакомая фуражка. Полоцкий не торопился — словно с самого начала знал, чем все закончится. Раздвинул зевак плечами, негромко сказал что-то — и публика тут же рассосалась, будто никого и не было. Торговки попрятались, приказчик ушел обратно за мешки, а мальчишки растворились среди рядов. Сердить целого статского советника им, надо думать, не захотелось — хоть его высокородие наверняка и не потрудился представиться.

Минуты не прошло, как даже шаги стихли. Не знай я, как оно все было — непременно подумал бы, что рынок и вовсе закрыт. То ли по случаю большого праздника, то ли еще почему.

Васька и тот присмирел. Только вывернул голову так, что щека прижалась к земле, а один глаз уставился на Полоцкого снизу вверх.

— Доброго дня, ваше высокородие. — Голос черта мгновенно стал медовым и зазвучал чуть ли не впятеро тише — горланить при высоком начальстве, видимо, не полагалось. — Смотрите, чего делается. Из честного человека всю душу вытрясли!

— Нет у тебя никакой души. — Полоцкий подошел ближе и остановился в двух шагах. — Да и не человек ты.

— Вот чего вы так сразу? — Васька всхлипнул. Так убедительно, что я бы, пожалуй, даже поверил, если бы не слышал что-то такое порой по три раза на дню. — Я, может, и черт, но достоинство свое имею. А вы на меня господина этого натравили! — Он покосился на меня из-под моего же локтя, и я увидел в маленьком черном глазу не злость и не обиду, а страх. Самый натуральный — такой не подделаешь. — Он же ведь…

— Цыц! — Полоцкий легонько стукнул тростью об землю. Негромко — но Васька тут же захлопнул пасть, будто его за горло взяли. — Говорить будешь, когда я велю. Зачем побежал?

— Да попробуй тут не побеги, когда… — Черт снова скосил на меня глаз и тут же отвел, — Когда такое творится. Чуть ногу не оторвал клещами своими!

Визиты Полоцкого на Апрашку, судя по Васькиной морде, давно уже были чем-то если не обыденным, то уж точно не исключительным. А вот мое присутствие черту явно пришлось не по душе… То есть, не по вкусу.

— Надо будет — обе оторву. — Я кое-как поднялся, не выпуская ворота Васькиной поддевки. — Куда его, Сергей Иванович?

— Это он сам покажет. — Полоцкий ткнул тростью в проход между зданиями. Узкий, темный, заваленный ящиками и чем-то, что в тени могло сойти и за тряпье, и за дохлую собаку. — Только держи крепче. А то вырвется.

— У этого попробуй вырвись. — Васька дернулся для приличия. — Где ж так тебя откормили, голубчик? Силищи как у лешего!

— Не твоего ума дело. Веди давай!

Я тряхнул черта за ворот — так, что зубы щелкнули — и потащил, куда указал Полоцкий. Тот, видимо, знал, где у Васьки берлога, поэтому и пришел без спешки, напрямик, пока мы носились по рынку, как угорелые.

В проходе между зданиями пахло кислой капустой, сеном и навозом — видимо натащили сапогами с конюшни неподалеку. Под ногами хлюпало, из водосточной трубы капала ржавая вода, и Васька, которого я тащил за шиворот, старательно обходил лужи. Хотя, казалось бы — чего его копытам сделается?

Наверное, вредничал.

— Полегче! — Он покосился на Полоцкого. — Ну хоть вы повлияйте, ваше высокородие. Не на каторгу же тащите!

— Не положено тебе каторги. Будешь много трепаться — я тебя в Фонтанку выброшу, и дело с концом.

Похоже, перегнул. Васька задрожал — мелко, от рогов до копыт — и на мгновение обмяк, едва не повиснув у меня на руке. Впрочем, подзатыльник тут же вернул его в чувство. Черт встряхнулся, закивал и потащился дальше — мимо штабелей ящиков, вдоль облупленной стены, к углу, за которым показалась лесенка под деревянным навесом.

Васька направился к ступенькам, ведущим вниз, в подвал. Дверца была такая низенькая, что даже ему наверняка приходилось пригибаться, а грязи оказалось хорошо если не по колено — будто тут лет пять никто не убирался. Сыскарю жаловаться не положено, однако спускаться не хотелось совершенно. Я даже обернулся на Полоцкого, но тот кивнул — туда.

Черт простучал копытами по каменным ступеням, возился с замком, сопя и бормоча что-то себе под нос, потом наконец открыл и провалился внутрь. Я — за ним, сгибаясь чуть ли вдвое, чтобы не приложиться лбом. Полоцкий спустился следом и брезгливо покосился на ботинки, уже покрытые соломой и тем, что в приличном обществе называть не принято.

— Сейчас. — Васька шарился в полумраке, звякал чем-то и шуршал. — Сейчас, милсдари… Минуточку.

Чиркнула спичка, и в темноте подвала загорелась закопченная керосинка со сколотым наискось стеклом. Света она давала ровно столько, чтобы увидеть Васькину берлогу.

И пожалеть, что увидел.

Каморка была аршин пять в длину и три в ширину. Потолок низкий — Полоцкий почти доставал макушкой, а мне так и не удалось выпрямиться целиком. Стены — голый камень, то ли закопченный, то ли покрытый плесенью — выяснять не хотелось. В углу лежал ворох тряпья, который, видимо, служил черту постелью, рядом стояло жестяное ведро с водой, на стене висел крюк, на крюке — поддевка, точная копия той, за которую я минуту назад тащил хозяина. Такая же замызганная, выцветшая и протертая на локтях чуть ли не до дыр.

Вдоль стены шла полка, заваленная барахлом: медный подсвечник, осколок зеркала в две моих ладони, связка ключей непонятно от чего, три фарфоровые чашки разной масти, стопка замусоленных карт и еще куча непонятного барахла. Половина точно краденая.

Да вторая, наверное, тоже.

Косой столик у стены — три ноги и подпорка вместо четвертой — служил, видимо, и обеденным, и рабочим, и парадным. На нем лежал огрызок свечи на блюдце, початая бутылка чего-то мутного и пара пластин жевательного табака. Васька первым делом отломил кусок, закинул за щеку и принялся чавкать, понемногу приходя в себя после беготни и оплеух.

— Чайку изволите, милсдари? — поинтересовался он. Уже чуть вальяжнее, будто родные стены каким-то образом могли защитить его от начальственного гнева. — Если надо — я мигом соображу. У меня и сушки где-то были, вот тут…

— Твоим чаем только тараканов травить. — Я огляделся, но садиться не стал — косой засаленный табурет доверия не внушал. Да и незачем: на того, кого допрашиваешь, лучше смотреть сверху вниз. — Давай к делу, рогатый.

Васька снова занервничал. Глазки забегали от меня к Полоцкому и обратно, а короткие узловатые пальцы принялись теребить край поддевки.

— Так это, вашбродие… — Черт попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая и совсем не веселая. — К какому такому делу? Если вы про те часишки, то я и знать не знал, откуда они у шантрапы взялись! За хорошую цену взял, все по чести.

Я покосился на Полоцкого. Часишки его явно не интересовали. Он стоял у двери, привалившись к косяку, и не говорил ни слова. Трость в одной руке, другая в кармане. И по всему выходило, что допрашивать черта предстоит мне.

Ну и хорошо. Это мы умеем.

— Ты присядь, любезный. В ногах правды нету. — Я покосился на покрытые грязью копыта. — Особенно в твоих.

Черт попятился и плюхнулся на табурет. Тот жалобно скрипнул, но выдержал. Я чуть подождал еще, шагнул ближе и навис сверху. Чтобы точно понятно было: деваться некуда.

— Кто купца погрыз — знаешь?

Васька дернулся на табурете, чуть не опрокинув.

— Это не я! Богом клянусь! — выпалил он. И в очередной раз уставился на Полоцкого. — Отец родной, ну хоть вы скажите, что я не душегуб, а честный черт!

И когда я успел стать таким… убедительным? Васька наверняка всяких сердитых господ видал. И особых, и нашего, человеческого роду — на Апрашке чего только не насмотришься. Но сейчас он глядел на меня так, будто перед ним стоял не бывший сыскарь с Гороховой, а что-то совсем другое. То, от чего хотелось забиться в щель и не вылезать до самой Троицы.

Я даже оглянулся — может, за спиной кто стоит?

Никого.

Васька выронил табак из пасти, отполз вместе с табуретом, стуча копытами по каменному полу, и завопил:

— Не губите, ваше благородие! Расскажу! Все расскажу!

— Вот так бы сразу. — Я сложил руки на груди. — Выкладывай.

— Да тут и выкладывать-то особо нечего, милсдари. — Васька шмыгнул носом… ну, то есть пятаком — и неуклюже вытер ладонью. Немного успокоился, однако на меня по-прежнему поглядывал опасливо, исподлобья, будто ожидал то ли удара, то ли еще чего похуже. — Слышал я, что зимой один купчина сильно нехорошей смертью помер как раз неподалеку. Но что там было — кто ж знает? О таких делах сверх меры болтать не принято.

— А ты — видел что-нибудь?

— Матушкой клянусь — ничего! — Васька сложил пальцы, дернул руку ко лбу, но креститься все-таки не стал — видимо, чертям не положено. — Я в тот день вообще отсюда носа не высовывал — больно уж холодно было.

Он не врал. Но и правды целиком не говорил — я это чуял. За столько лет службы хочешь, не хочешь, а научишься различать, когда врут, а когда… так.

Глазки у Васьки бегали — от двери к оконцу, потом от меня к Полоцкому — и обратно. Боится. И не нас, а еще чего-то… или кого-то. Я не знал, кто тут у нечисти ходит под кем, но у людей на Апрашке хватало тех, кого шпана боялась побольше полиции.

И если у чертей так же устроено — вытягивать придется клещами. И ведь не факт, что вытянешь.

— Что-то голубчик у нас неразговорчивый. Надо бы его отвезти… куда положено. — Я посмотрел на Полоцкого. Тот подсказывать не спешил. Только улыбнулся уголками рта — похоже, происходящее его изрядно развлекало. — А там уж мы с ним потолкуем. С толком, с расстановкой. Может, и вспомнит чего.

Вот тут то Ваську и проняло. Я до сих пор не знал, в каком ведомстве служит Полоцкий, но по всему выходило, что визит в это самое казенное заведение для черта вполне мог оказаться дорогой в один конец. И выглядел он теперь так, что его на мгновение даже стало жалко.

— Не надо, ваше благородие! Не надо — куда положено! — Васька в очередной раз всхлипнул, вытер пятак рукавом, и его голос тут же переменился. Стал тихим и вкрадчивым, как у лавочника, который решился продать краденое из-под полы. — Вспомнил я тут кое-что. Только дело такое, что рассказать-то нельзя. Иначе с меня голову снимут. Стало быть, мне гарантия нужна, ваше благородие, что…

— Я тебе рога с копытами местами поменяю. С гарантией.

Я шагнул вперед и демонстративно сдвинул рукав шинели. Васька захныкал и отпрянул, только как-то не так, как пятятся от кулака. И смотрел куда-то мимо — на меня, но не в глаза.

Ну, может, я и правда страшный… самую малость. Рожа сердитая, шинель в грязи, костяшки сбитые. Кого хочешь напугаешь.

— Понял, ваше благородие. — Голос упал до шепота. — Только рога не трогайте уж пожалуйста. Они у бедного черта, можно сказать, единственное богатство. Ни капиталов, ни угла своего не досталось от маменьки, только вот…

— Давай говори уже. — Полоцкий отлепился от косяка. Впервые за весь допрос он шагнул ближе — не ко мне, к черту. — А то Петр Алексеевич, конечно, человек терпеливый, но всякое случается.

Васька тоскливо вздохнул. Посмотрел на дверь за моим плечом, потом на крохотное низенькое оконце под потолком, заросшее паутиной. Будто прикидывал, сможет ли протиснуться.

И благоразумно рассудил — не сможет.

— Ходили тут одни господа. — Черт понизил голос, будто стены могли подслушать. А может, и правда могли — откуда мне знать. — Из тех, что днем на двух ногах, а ночью очень даже на четырех.

— Волколаки?

Васька вздрогнул и заозирался. Видимо, здесь, на Апрашке даже называть вслух этих самых господ было не принято.

— Они самые, ваше высокородие, — прошипел он. — Четверо. Вот как раз третьего дня заглядывали.

— Кто такие? — Полоцкий подался вперед, опираясь на трость. — Откуда?

— Да разве ж я знаю. — Васька развел руками. — Но думается мне — с Петербургской стороны. Тамошние. А им тут, сами понимаете, делать нечего.

— Ну скажешь тоже. — Полоцкий хмыкнул. — Рынок. Здесь у каждого дело найдется.

— Так-то оно так, ваше высокородие. Только они сюда не за калачами пришли. — В Васькиних черных глазках мелькнуло что-то новое — не страх, а почти деловой интерес. — Ходили, вынюхивали, будто искали кого-то. А это уже совсем другое дело, выходит. Если господа узнают…

— Довольно. Пойдем, Петр Алексеевич. — Полоцкий надел фуражку. — А ты — рот на замок. Понял?

Я поморщился. Только-только черт разговорился — и на тебе, довольно. На Гороховой в этот момент допрос бы только начинался, а Полоцкий — собрался и пошел. И ведь не просто так обрезал, не по лени. И не потому, что устал. Услышал то, что надо было — а вот остальное слышать уже не полагалось.

Мне, конечно же, не полагалось — кому ж еще.

— Да как же тут не понять, ваше высокородие. Я вас не видел и знать не знаю. — Васька закивал так, что еще немного — и рога бы отвалились. И, привстав, осторожно потянулся следом. — Только мне бы это…

Я зыркнул — и черта будто приморозило к месту. Застыл на полушаге, постоял так секунду — и тихонько сел обратно на табурет.

Мы поднялись по ступенькам и вышли во двор. После подвала даже апрашкинский воздух, пропитанный навозом и конским потом, показался свежим. Я вдохнул полной грудью, одернул шинель и огляделся — по привычке.

Волколаки на чужой территории. Четверо, вместе. Ищут кого-то. Третьего дня — значит, совсем недавно. И кому-то из местных — особых граждан, надо думать — это может изрядно не понравиться.

— А что это за господа такие, Сергей Иванович? — Я чуть ускорил шаг, чтобы не отставать. — Про которых Васька сказал?

— Этого тебе знать пока не положено. — Полоцкий нахмурился, оборачиваясь, помолчал, но потом вдруг заулыбался, будто вспомнив что-то забавное. — А ловко ты его. Вот уж не думал, что человеку по силам черта догнать и скрутить. Не зря тебя на Гороховой ценили.

Знать пока не положено — видимо, как и многое другое. Впрочем, расспрашивать я и не собирался. Главным образом потому, что как ни пытался его высокородие хранить тайны неведомого мне доселе Петербурга, тот сам делился ими. Куда охотнее, чем новоиспеченный начальник, и при этом аккуратно, понемногу — видимо, чтобы у меня ум за разум не зашел раньше времени.

— Ну так… И не таких ловили. — Я пожал плечами. — А теперь куда? Волколаков этих искать?

— Успеется. — Полоцкий достал часы на цепочке — серебряные, старые, с двуглавым орлом на крышке. — Полдень уж скоро. А не пора ли нам отобедать, Петр Алексеевич?

Я задумался. Чуть больше часа назад сожрал целую тарелку калачей и прочей снеди, и в другое время хватило до самого вечера. Но стоило подумать — и в животе тут же заурчало.

— Можно и отобедать. Я тут как раз пару заведений знаю…

— Пойдем. — Полоцкий легонько хлопнул меня по плечу. — Я тебе такое заведение покажу, что ты точно даже не слышал ни разу.