Великана не пришлось просить дважды.

Он не закричал, не щелкнул вожжами — только сказал что-то негромко, по-чухонски, и каурая рванула с места так, будто в оглобли поставили целую четверку. Коляску подбросило на булыжнике, меня мотнуло к борту — еле удержался.

А мимо уже летели стены домов с вывесками и фонарными столбами. Народ шарахался в стороны. Цыганка в цветастом платке прижала ребенка к подолу, мужик с тележкой отпрянул к стене, какой-то малый выронил корзину — яблоки посыпались по мостовой, прыгая по булыжникам. Тойво обогнул его, даже не шелохнувшись на козлах, и коляска каким-то чудом вписалась в просвет между тележкой и фонарным столбом.

Хороша лошадка. Да и кучер наш новый — колдун, не иначе.

Выстрел ударил сердито и гулко. Из подворотни, той самой, куда нырнул человек с ножом. Голос «смита» я узнал сразу. Серьезный калибр — не какой-нибудь пугач, которым только собак отгонять. Эхо от грохота ушло вверх, к крышам, теряясь за воплями почтенной публики вокруг, и я на мгновение замер на сиденье, ожидая.

Но так и не дождался. То ли второго выстрела не понадобилось, то ли стрелять было уже некому.

— Стой!

Я снова хлопнул Тойво по плечу. И не дожидаясь, пока он натянет вожжи, махнул через дверцу коляски. Прямо на ходу, едва не заехав в лоб ботинком какому-то перепуганному господину. Мостовая ударила в подошвы, и я рванул к подворотне. Народ тут же расступился на пути, за спиной заорал Полоцкий — велел не лезть, наверное… Или просто ругался.

Я не расслышал — не до того было. Подворотня встретила меня полумраком, запахом сырого камня и чего-то кислого. Двор проходной: взгляд сразу зацепил арку в дальнем конце, а за ней серый прямоугольник соседней улицы, шагах в сорока.

Но случилось все прямо здесь. У стены справа застыла фигура в темно-зеленом форменном кафтане. Городовой — оранжевый кант по воротнику и обшлагам, шаровары, сапоги и шашка на поясе. Он стоял, держась руками за живот, но голова уже свесилась на грудь. Рядом у подкосившихся ног валялся револьвер — из него-то, видимо, и стреляли.

И стреляли мимо.

Пятеро парней в поддевках и картузах стояли ко мне боком, будто нарочно выстроившись у поверженного городового полукругом. И уже прямо над сползающей по стене фигурой — шестой. Чуть постарше остальных, да и одет побогаче — в суконную тужурку военного кроя, с мягкой фетровой шляпой на голове.

Он-то и держал в руке нож. И держал правильно — низко, у бедра. Наверняка достал из-за спины уже подходя. Так, что бедняга городовой едва успел заметить, как остро отточенное лезвие вошло ему в живот по самую рукоять.

— Стоять! — заорал я. — Полиция!

Крикнул — и тут же сообразил, что один. Коляска с Тойво и Полоцким осталась на улице. Без револьвера, даже без трости или палки какой-нибудь — куда уж тут драться.

А ведь придется. Порою в подворотнях одно только слово «полиция» работало не хуже кулака, но тут господа попались не из пугливых. И сразу видно, что не шпана: обычные мазурики с Сенной или Лиговки городовых не трогали, даже когда совсем прижимало — знали, что за такое положено.

А эти полезли.

Главарь с ножом без спешки развернулся в мою сторону. Ухмыльнулся — и ухмылка у него вышла уж очень нехорошая.

— Полиция, говоришь? — Он оглядел меня с головы до ног, будто прицениваясь. — Ну давай, полиция. Лови, если смелый.

Он еще не успел даже кивнуть своим, как все пятеро тут же рванули к арке напротив. Разом, слаженно — видно, что не впервой. Главарь тоже развернулся и побежал, но как-то без спешки, чуть ли не вразвалочку — видимо, решил, что один сыскарь без оружия ему не страшен.

Ну, это мы еще посмотрим!

Я бросился за ним. Старшего бери первым, остальные сами приползут, если нажать как следует. Привычка оказалась крепче здравого смысла, и слава богу — думать мне сейчас было некогда.

Догнал я главаря в три прыжка. Вцепился в рукав тужурки и рванул на себя, стараясь ненароком не напороться на лезвие, вот только и левая рука у парня оказалась как бы не пострашнее той, что с ножом. Ударил он снизу, под ребра — коротко и точно, явно со знанием дела. Как кувалдой врезал, хотя с виду не богатырь, да и ростом пониже меня.

Аж в глазах потемнело. Что-то под шинелью хрустнуло, и я думал, упаду — а нет, стою. И сила никуда не делась, только в боку горит, будто каленым прутом приложили. Я ударил в ответ — правой в челюсть. От бедра, по-деревенски, какой уж тут английский бокс. Зато крепко ударил, и попал, как положено — после такого не встают.

А этот едва дернулся. Мотнул головой, сплюнул и уставился на меня — а глаза уже желтые. Не карие, не серые, не зеленые даже — янтарные, и не двигаются почти. Даже взгляд другой стал, у человека такого не бывает.

Ну, понятно. Особый гражданин. В прошлый раз кто-то из его родни едва не выпустил мне кишки на Сенатской, и по уму надо бы было испугаться, а не почему-то не вышло. То ли оттого, что страх куда-то подевался с той самой ночи, то ли потому, что этот волколак пока еще выглядел, как человек. И дрался по-человечески.

А уж с людьми-то мы работать обучены.

Я заметил, как пальцы на его левой руке дернулись — ногти будто поплыли и потемнели, удлиняясь. Хотел когти выпустить, но передумал — или не позволил себе. Перехватил нож поудобнее и шагнул вперед. Тоже скверно, но тут хотя бы понятно, что делать: не первый раз и, будем надеяться, не последний.

Я сдернул с плеч шинель — ту самую, что так и не вернул Полоцкому — и бросил на руку с ножом. Ткань повисла на лезвии, клинок увяз, и я кое-как перехватил запястье через складки и дернул вниз.

Уж простите, ваше высокородие — мне своя шкура генеральского сукна дороже.

Волколак сердито зарычал — низко, утробно, будто уже и не человеческой глоткой, а звериной — и рванул руку. Нож прошелся по шинели, ткань затрещала, но все-таки удержала, не выпустила смертоносную сталь, и дальше мы дрались уже на равных.

Хотя легче, надо сказать, не стало. Пальцы у волколака держали, как клещи, а бил он так, что дюймовая доска бы пополам треснула. Я получил по скуле, по уху, сам попал ему локтем в горло, и мы покатились по земле, поднимая пыль и оставив где-то по пути фуражку со шляпой.

До самой стены, и там волколак оказался сверху. Навалился, прижал коленом, и я увидел совсем близко лицо, уже мало похожее на человеческое: клыки длинные, белые, десны набухшие, а пахло из пасти чем-то густым и звериным, от чего хотелось держаться подальше.

Вот только деваться было некуда: волколак сжал мне горло. Сильный, сволочь — и не как кузнец или грузчик, а совсем иначе, будто под тужуркой у него вместо мышц стальные канаты. Злобная морда уже расплывалась перед глазами, и я уперся плечом в стену, а ладонями — обеими сразу — волколаку в грудь, чтобы хоть немного ослабить хватку.

Тяжело. Как телегу поднимаю, и не простую, а кирпичом груженую. И вроде и не по силам такое человеку, и воздуха в груди уже не было — а справился. Всего на одно мгновение, но пальцы на горле разжались, и в янтарных глазах напротив мелькнуло удивление.

Я кое-как высвободил левую руку, вцепился волколаку в волосы на затылке — и приложил головой об стену. Со всей мочи, какая осталась. Что-то хрустнуло — то ли кирпич, то ли кости, попробуй тут разбери — и дышать тут же стало легче. Я ударил снова — послабее, как в первый раз не вышло.

Но и того хватило. Волколак обмяк и навалился на меня всем весом — тяжелый, мокрый и уже неподвижный. Я кое-как спихнул его, выбрался и сел у стены, привалившись спиной к кирпичу.

Ребра справа горели. Горло саднило. Костяшки на обеих руках сбиты в кровь, шинель — вон она, на булыжнике, в пыли, разрезана ножом от ворота как бы не до середины спины. Совсем пропала, тут и шить уже без толку — зато сам живой.

И только когда перед глазами, наконец, перестали лихо отплясывать цветастые кляксы, я сообразил, что дрался не один. Тойво добрался во двор позже меня, но, как и положено извозчику, запрягал долго, а ехал быстрее некуда. И пока я возился со старшим волколаком, он отбивался от троих разом.

И неплохо, надо сказать, отбивался. Один уже лежал на булыжнике, скрючившись. Второй отходил к арке, прихрамывая и волоча левую ногу, и видно было, что драться ему совсем уже не хочется. Но третий вдруг перестал кружить по двору и рванул вперед, на ходу доставая что-то из кармана поддевки.

— Тойво, берегись!

Я бросился было на помощь, но ноги не слушались — еле поднялся, куда там скакать. И волколак успел первым. Нырнул под здоровенную ручищу, ударил снизу, в бок, выцеливая острием печень — и достал-таки. Нож ушел под армяк чуть ли по самые пальцы.

И лязгнул — будто не в тело, а по камню попал. И некогда вроде было удивляться, но я успел заметить, как у волколака отвисла челюсть. Да и у меня, признаться, тоже.

А Тойво даже не поморщился. Отступил на полшага, размахнулся — и врезал так, что тощие ноги в яловых сапогах вдруг подлетели выше головы. Волколака швырнуло в сторону арки, за ним, прихрамывая, направился второй. А потом поднялся и третий и побежал — только подошвы простучали по булыжнику.

— Ты как? Живой? — Я кое-как доковылял до Тойво и принялся елозить руками по одежде, выискивая кровь. — Куда ткнул⁈

Великан глянул на меня сверху вниз — спокойно и даже с некоторым удивлением. А вот собственное здоровье его, похоже, нисколько не беспокоило.

— Да ничего, ваше благородие. Мой шкура крепкий. — Тойво провел ладонью по боку и добавил с чувством: — Армяк попортил, паскудник!

И правда, дыра получилась изрядная, два пальца пролезет. А под ней ничего — ни пореза, ни даже царапины, крови и следа не было. Только на булыжнике у моих ног валялся кусок ножа — лезвие обломилось у самой рукояти. Край неровный, будто железо не выдержало и лопнуло. Не лучшее оружие, стало быть, и заточка так себе — но ломаться об ребро нож никак не должен…

Это если им нормального человека тычут, конечно, а не особого гражданина.

— Догнать бы этих, — вздохнул я.

Сделал шаг к арке, второй и понял — нет, не догоню. Ноги держали как положено, но в боку что-то скрипело при каждом вдохе, а волков уже и не слышно. Пропали, затерялись на соседней улице — как не было.

— Удрали? Тьфу ты…

Из двери парадной с другой стороны двора вышел Полоцкий. Не выбежал — именно вышел, явно никуда уже не торопясь. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу, на плече серая пыль от стены, но сам как будто целый. Хотя подраться явно успел — раз уж прямо на ходу вытирал набалдашник трости платком.

— А вы, Сергей Иванович? — Я шагнул навстречу. — Поймали кого?

— Да куда там. — Полоцкий махнул рукой и спрятал платок. — Не те годы, чтобы за молодыми бегать.

Говорит — а сам даже не запыхался. Ни пятнышка на сюртуке, если не считать пыли. Ни царапины. От него, получается, двое на лестницу убегали — и ведь не убежали, сцепились. Молодые парни, наверняка у каждого или нож, или кастет, или еще чего похуже — вроде зубов с когтями. Я с одним-то еле справился, а Полоцкому — хоть бы что. Вон, стоит — чистенький, спокойный, трость под мышкой. И на годы жалуется.

Крут его высокородие, ничего не скажешь.

— Шустрые, заразы, — Я кивнул в сторону арки. — Хотя одного городовой подстрелить, никак, успел.

— Подстрелить-то, может, и подстрелил, — поморщился Полоцкий. — Да только помогло ему, сам видишь, не особо.

Я захромал к телу. Бедняга лежал у стены, скрючившись набок — так и сполз, как я его видел минуту назад, только руки уже не держались за живот. Форма спереди потемнела от крови, и снизу по булыжникам растекалась густая темная лужица. Две раны — одна на вершок ниже пупка, вторая правее, под ребро. Знали, куда колоть — и не наугад, а с расчетом, чтобы уж наверняка на тот свет отправить….

В случайной драке так не тычут.

Я присел и приложил два пальца к шее, под челюсть.

Пульса нет. Кожа теплая еще, но это ничего не значит — я знал. Глаза полуприкрыты, лицо белое, с тонкими усами. Не старый, лет тридцать пять на вид. А может, и того меньше.

Поэтому и заметил, успел схватиться за кобуру. Выстрелил раз, второй уже не дали. А попал ли — бог весть. Крови рядом с городовым, кроме его собственной, как будто не было. Впрочем, волколака пулей не больно-то возьмешь — в этом я уже успел убедиться.

На своей, кстати, шкуре.

— Что ж такое делается… — Сверху скрипнула рама, и испуганный женский голос запричитал: — Городового средь бела дня убили!

Окно захлопнулось, и во дворе снова стало тихо.

— Не успели. — Я выпрямился и отряхнул колени. — Теперь только вот этого допрашивать, — я кивнул в сторону волколака, которого приложил головой об стену.

— Да как ты его допросишь? — Полоцкий приподнял бровь и мрачно ухмыльнулся. — Он и не дышит.

Как не дышит? Я всего-то раз стукнул. Ну, может, два — крепко, спору нет… но не настолько же!

Я подошел. Волколак лежал на спине, как я его спихнул — так и остался. Тужурка задралась, волосы справа мокрые, на стене чуть выше моего колена — темное бурое пятно. Зубы спрятались, глаза вернули цвет и теперь не мигая глядели куда-то вверх, будто высматривая что-то в синем прямоугольнике неба над крышами.

Самое обычное лицо. Человеческое.

— Как же так, Сергей Иванович? — Я на всякий случай пощупал шею волколака и выпрямился. — Вы же сами говорили — их так просто не убьешь.

Полоцкий прищурился и посмотрел на меня. Не как прежде, а будто прикидывая что-то про себя. Потом перевел взгляд на стену, где осталось темное пятно — и снова на меня.

— Мало ли чего я говорил, Петр Алексеевич, — вздохнул он, отворачиваясь. — Ладно. Сейчас приставу дела сдадим — и поедем.

С улицы доносился шум — топот сапог, голоса. На стрельбу и шум уже сбегались городовые с соседних улиц, а за ними подтянется околоточный. Потом пристав — все как положено. Надолго задержать нас, пожалуй, не задержат — не по чину им статского советника бумагами всякими мурыжить. Да и допрашивать здесь уже, можно сказать, и некого.

Городовой мертв, волколак мертв. А остальные ушли, и лиц я не запомнил — не до того мне было, чтобы разглядывать.

— А куда ехать-то, Сергей Иванович? — Я подобрал с мостовой фуражку. — На Гороховую или?..

— А сам-то как думаешь? — Полоцкий, уже шагавший к подворотне, обернулся. — Шинель тебе купим. А потом в Контору поедем, рапорт писать. — Он застегнул верхнюю пуговицу на сюртуке и поправил ворот — аккуратно, не торопясь, будто и не стоял посреди двора с двумя покойниками. — Доложить надо, что зубастые совсем распоясались.