Сергей ЖАРКОВСКИЙ
ZONA
научно-фантастический сериал
— I have had the honour of dining with him twice. He spoke to me on both occasions.
«Master and Commander»
— Я клянусь, что все убытки, которые принесло вам мое пребывание здесь, будут возмещены. Частично я возмещаю их немедленно — я готов вручить вам ассигнации государственного банка общей суммой на миллион крон. Остальное ваше государство получит золотом, чистым золотом. Что вам ещё нужно?
«Дело об убийстве»
Гай раскрыл учебник наугад, нашёл в конце главы контрольные вопросы и спросил: «В чём заключается нравственное благородство экспансии нашего государства на север?» Мак ответил своими словами, но очень близко к тексту, и добавил, что, на его взгляд, нравственное благородство здесь ни при чём, всё дело, как он понимает, в агрессивности режимов Хонти и Пандеи, и вообще это место учебника находится в противоречии с основным тезисом первой главы о суверенности каждого народа, достигшего представлений о государственности. Гай почесал обеими руками затылок, лизнув палец, перекинул несколько страниц и спросил: «Каков средний урожай злаков в северо-западных районах?»
«Обитаемый остров»
— Madness? Have you looked at this scan carefully, Doctor? At his face? It’s love, in point of fact. Something a good deal more dangerous.
«Serenity»
...но тут опомнился сработал датчик, и сквозь подволок, похоже как холодный обрат в перегретый отсек, засочился аварийный свет — и приговорил меня впервые увидеть его, обрамлённого люком; телом ещё по ту сторону переборки во тьме предшлюза, но босая белая ступня на комингсе, но костяной локоть на пластине наколенника, но живое блестящее лицо впереди остального — здесь, здесь уже, в последнем отсеке реакторной анфилады, в полосатом тенями аварийном сочении, этом сизом сочиве, лицо цедящееся, целящееся чёрными дырами под ослепительным лбом — в меня, морочащее, маракующее, маркирующее — меня; подчёркивающее меня и вычитающее. И я понял, что надежды нет, и я почувствовал, что всё ещё надеюсь, и я сказал ему:
— Здравствуй, машина. Тебя послал бог?
«Фактор человеческий»
В АДУ НАМ НЕ РАДЫ
фантастический роман
Любезный друг! Вы молоды и имеете пылкий характер. Послушайте человека, узнавшего на опыте, что значит пренебрегать вещами, коих мы не в состоянии понять и которые, слава Богу, отделены от нас тёмной, непроницаемой завесой. Горе тому, кто покусится её поднять! Ужас, отчаянье, сумасшествие будут наградою его любопытства.
«Упырь»
— Seeking for carrion? No carrion here, you damn mugs! Go home for carrion. Plenty much there.
«Salto-mortale»
— Ну, ребята, — сказал Рэдрик восхищённым голосом, — теперь у нас пойдет гулянка на славу!
«Пикник на обочине»
ПРОЛОГ
Трость, взятая для солидности и в самый последний момент, пригодилась чрезвычайно. Как выразился бы племянник — «в полный рост». Капут совершенный был бы Стругацкому Аркадию Натановичу кабы не трость, и хлопотать было бы много нечего, "руки его костенеют, а сам еле держится". Капут, капут натуральный, не о чем и говорить.
С Олимпа спущенное повесткой-приглашением мероприятие, которому он был подвергнут, обещавшее тяготы лишь моральные, в крайнем случае этические, неожиданно было полностью затменено самым страшным на планете плюходейством - физкультурой.
Началось-то всё для данных обстоятельств хорошо. Подъехали на Юре Чернякове к половине одиннадцатого, с походом, то есть загодя. Оставивши «жигуль» в Лучниковом переулке, под ручку с Юрой минут за десять добрели до означенной в «приглашении» проходной — по морозцу да по выскобленным перед ноябрьскими тротуарам Старой площади вышло чуть ли не в охотку, считай, прогулялись. Но дальше-то с Юрой пришлось расстаться!1 И — десяти минут не прошло, как, после преодоления всех этих шлагбаумов, кордонов этих с быстрыми, но угрюмыми очередями чиновного люду, с подозревающей всех и каждого милиции у трёх турникетов подряд, после заляпанной невыводимыми опасными ледяными кляксами парадной лестницы, в холл бывшего "Боярского двора" Стругацкий попал уже основательно запыхавшимся, и за рукоять трости взялся по-боевому.
И не прогадал. Тут-то всё и началось.
Не дав ему ни воздуху набрать, ни осмотреться, ни опомниться, ни раздеться хотя бы у гардероба, его опознали, схватили и завернули за какую-то колонну, скрывавшую толстую стеклянную дверь с приделанным к ней прапорщиком, в эту дверь просунули и приказали вперёд арш-арш, и пропал старик Стругацкий за той дверью начисто, канул, сгинул, евапорировал. Ввергли его в мрачно медицински освещённые катакомбы, погнали по траншеям рекреаций и переходов, ввинтили в вавилоны лестничных пролётов, — никаких лифтов, никаких фантастических эскалаторов, никакой надежды. Не менее четырёх коридоров, не менее шести этажей вверх-вниз, и один коридор очень длинный, а одна лестница очень крутая... Помогай бог, что хоть приставили сопровождающего. Или ведущего. Или конвоира. Или Вергилия, старшего лейтенанта, представившегося невнятно, неслышно за страшным скрипом портупеи (почему-то вызвавшим у Аркадия Натановича ассоциациика кие-то мебельные), — но хотя бы уж дорогу искать самому не пришлось, мыкаться неизведанным, как элементарный Семён Фарада.
Сначала, впрочем, он запоминал дорогу. (Чтобы, значит, при тактическом отступлении не вонзиться в тупик с очередным крашеным бронзой бородатым бюстом, от которого в бою не будет никакого толку, а может быть будет что и похуже…) Он старался, считал повороты, соображал, сработает ли тут правило правой руки... Но однажды, вытирая лоб платком, сосредоточился на этом, потерял ориентацию и словно компас выронил. И — плюнул. Так было даже лучше. Теперь даже под пыткой не выдать было врагам планов расположения постов охраны и стратегической расстановки бюстов Ленина в здании Центрального Комитета Коммунистической Партии Союза Советских Республик. И дальше он восходил вслепую, на слух: «Сюда, в эту дверь, товарищ Стругацкий. Приготовьте документы». Или: «Вверх по этой лестнице, пожалуйста». Или даже «Прямо и налево. Приготовьте документы».
На очередной лестнице, ведшей их не вверх почему-то, а вовсе вниз, Вергилий вдруг предложил товарищу Стругацкому помощь, а конкретно — скинуть ему, Вергилию, на руки товарища Стругацкого куртку и шапку — и он, Вергилий, с удовольствием их донесёт. (Как будто не он же, Вергилий, и не дал товарищу Стругацкому разоблачиться перед партией в холле, в гардеробе!) «Так, а что, ещё далеко, что ли?» — спросил товарищ Стругацкий, задними ногами тормозя и всем корпусом оборачиваясь. «Ну... ещё сколько-то…» — ответил Вергилий и, поднеся к глазам запястье, осмотрел свои наручные часы так выразительно, с таким человеческим выражением на физиономии, что сразу перестал казаться магическим латинянином. Они опаздывали, как обычные советские люди на производство.
От помощи товарищ Стругацкий отказался, не вполне самому себе отдавая отчёт — почему, и тут же пожалел об этом, и жалел потом всякий раз, после очередной проверки документов переводя дух, навалившись на спасительную трость и ощущая себя марсианским триподом из последней главы.
Сентябрь-октябрь он чувствовал себя очень сносно, и давление не шалило, и лифты в доме ни разу не ломались, и рука сломанная зажила, но, конечно, после сегодняшнего приключения нагулянному здоровью пришёл капут, капут, совершенный. Амба. Надо было послушаться Крысу2 и на высочайшее «приглашение» с прибором положить. Вот положить и всё тут. Пусть Олимп идёт к нему сам, если уж Олимпу засвербело... Заболел, мол, старый писатель-фантаст, отстаньте! Нет. Восстал из кресел. Попёрся. Д-добрый гражданин... Ну, ладно.
Приключение однако ж есть приключение. На Старой площади, 8 Стругацкий был впервые, и какие-то общие впечатления сквозь даже по экспоненте растущие нездоровье и раздражение просачивались, оседая на памяти чёткими эмоциональными картинками, запоминаясь, что называется, до востребования. (Как всегда.) Было вокруг безлюдно, бело-жёлто или ярко-серо, и везде ватно-тихо, как в детском саду на Новый год перед приходом детишек. Чёрт знает, никто, конечно, не ожидал, что по этим коридорам будут бесперечь шастать (в окружении самых высокообразованных в стране холуёв и самых смачных в Москве секретуток) портреты с газетных передовиц и стендов ленинских комнат, величественно соударяясь животами и мелодично звеня регалиями, но почти тотальная пустынность огромного административного здания в разгар рабочего дня посредине бешеной столицы наводила изумление поистине ноздрёвской мощности. И да, тихо было, как в Мавзолее. Тихо-торжественно. Бархатно-краснознамённо. Церковно-гробово. Если перед зданием и в холле кое-какой народ да, ворковал, наличествуя, а перед гардеробом даже и шумел прилично, толпясь, то сразу же за той, самой первой дверью всё как выключилось разом, как вымерло, и словно бы даже гимн заныл виолончелью на пределе слуха, обозначая властвующее здесь нерушимое правило омерты… Или это меня просто в такие места завели, где и дóлжно быть — никому? Где лишь угрюмые внимательные военные тени расставлены в неожиданных местах, готовые в любой момент отдать честь или в упор выстрелить? Но зачем, зачем меня дёрнули? Я-то тут при чём? Нашли, мать-перемать, Солженицына... Азимова, мать-перемать, одесского диссидента... О-хо-хонюшки. Ну, ладно. Вступая в пятый круг, и так далее, в общем. Оставь надежду, соль и спички.
…Или они тут исключительно по подземным ходам и по тайным застенным коридорам перемещаются меж статуй и кабинетов? Или (может быть) всё ещё тоньше: так задумано изначально? выполняется исконный план? учинена мефистофельского коварства военная хитрость, образующая дикокаменную сущность архитектурного комплекса ЦК? Ведь любому известно, что мировая революция планируется за городом, на природе, в шалашах, избушках, в крайнем случае на дачах, охраняемых умными немыми овчарками. А вся эта старинная сводчатая паркетная сумрачная (в нутряной сути своей сумрачная, освещения-то вдоволь, как в хирургии) цитадель предназначена исключительно и только для отвода глаз вероятного противника, и населяют её лишь специальные смертники курьеры, ведьмы секретарши, берсеркеры десантники, да различные боевые часовые механизмы.
Каковых механизмов, действительно, было не меньше, чем бюстов. На каждом этаже по десятку штук, — от трогательных ходиков с цепями до полу в стенной нише до массивных электронных панелей, с высоты полутора баскетболистов цифрами огненными зияющих… как на Бобкином заграничном калькуляторе, всякий раз вызывавшем непроизвольный позыв прикурить от дисплея.
— Да когда ж это кончится? — вопросил Стругацкий, остановившись бездыханно без всякого уже повода и вытирая влажный лоб под влажной шапкой влажным платком. Сил не было никаких.
— Ещё немного, товарищ Стругацкий, — сказал старлей с прорвавшейся просительной ноткой. Старлею хотелось сопровождаемого товарища пришпорить, но это было невозможно: товарищ не волынил, исправно шагал, кряхтел, не жаловался, — трудился честно. И прибыл же к означенному в повестке первому подъезду товарищ с запасом, без пятнадцати одиннадцать, для другого маршрута этого бы хватило. Нет, не придраться к нему. Жалко было его. Но всё же они опаздывали, и опоздание было неизбежным, и к сопровождающему могли быть применены санкции. Загадочно, конечно, почему товарища Стругацкого решили пустить от первого подъезда, а не от четырнадцатого, с переулка, где идти было — один коридор, одна лестница. Но начальству видней, или кто-то перепутал, что чаще всего одно и то же. В любом случае, недовольство будет изыскано и выражено, а недовольство всегда имеет продолжение, и сопровождающий был раздражён.
Что опаздывает, понимал и Стругацкий. Придётся оправдываться, а оправдания лишь отягощают. И, главное, противно же!.. Бесчисленные циферблаты лезли в глаза, стрелки с цифрами на решительно всех, как сговорившись, скакали далеко уже за одиннадцатью, и ни стреляющие по-македонски колени, ни паровозная одышка, ни сгущающийся на очках туман не могли уже исказить видение шеренги аггелов-рядовых с разводящим-Хароном на огневой, — рядовые томятся, Харон добивает папироску до картонки, и винтовочки выстыли уж в пирамиде на адском расстрельном ветру, а приговорённый, разгильдяй, растяпа, несерьёзный человек, опаздывает, и вот уж опоздал, вышло время, ушли все поезда, выдохся спирт… и, когда он всё-таки достигает означенного в приговоре места, — там никого из уполномоченных нет, ров под щербатой стеной Дита засыпан, рабочие в телогреечках цедят бетон из тачек поверх ещё шевелящейся породы, столик с делами унесён, окурки расстрельной команды заветрились... и некто с копытцами, нижних гражданских чинов, подъехав лихо на остове козла, равнодушной скороговоркой зачитывает резолюцию на акте исполнения: вам, Стругацкий А Эн, беспартийный, сочувствующий, мужской, да, не привлекался, состоял, любил, ненавидел, жил, приговорено отныне опаздывать всюду вечно, никогда никуда не успевать, и вот вам бог, а вот порог, аминь, рысью арш-арш!..
Тут вдруг выяснилось, что он всё ещё стоит на месте, превратившемся уже в знакомое место, всё ещё вытирается, всё ещё дышит. Старлей скрипел со всех сторон, с реверберацией. Но пока молчал.
Насколько можно было судить после передыху, место находилось в совершенно другом здании — в административном уроде современной постройки, без никаких приятных сводов, уютных ниш и стен, выдерживающих тараны псов-рыцарей и ядра французов. Момента перехода из дореволюционных палат Стругацкий не запомнил, никаких кордонов с проверкой документов, никаких обычных галерей или волшебных порталов не припоминал, но — отдышался он, глянул вокруг, и сама архитектура возопила.