Шестая дивизия скопилась в лесу, что у деревни Чесники, и ждала сигнала к атаке. Но Павличенко, начдив шесть, поджидал вторую бригаду и не давал сигнала. Тогда к начдиву подъехал Ворошилов. Он толкнул его мордой лошади в грудь и сказал:

– Волыним, начдив шесть, волыним.

– Вторая бригада, – ответил Павличенко глухо, – согласно вашего приказания идет на рысях к месту происшествия.

– Волыним, начдив шесть, волыним, – сказал Ворошилов и рванул на себе ремни.

Павличенко отступил от него на шаг.

– Во имя совести, – закричал он и стал ломать сырые пальцы, – во имя совести, не торопить меня, товарищ Ворошилов!..

– Не торопить, – прошептал Клим Ворошилов, член Реввоенсовета, и закрыл глаза.

Он сидел на лошади, глаза его были прикрыты, он молчал и шевелил губами. Казак в лаптях и в котелке смотрел на него с недоумением. Скачущие эскадроны шумели в лесу, как шумит ветер, и ломали ветви. Ворошилов расчесывал маузером гриву своей лошади.

– Командарм, – закричал он, оборачиваясь к Буденному, – скажите войскам напутственное слово! Вот он стоит на холмике, поляк, стоит как картинка и смеется над тобой!..

Поляки, в самом деле, были видны в бинокль. Штаб армии вскочил на коней, и казаки стали стекаться к нему со всех сторон.

Иван Акинфиев, бывший повозочный Ревтрибунала, проехал мимо и толкнул меня стременем.

– Ты в строю, Иван? – сказал я ему. – Ведь у тебя ребер нету…

– Положил я на эти ребра… – ответил Акинфиев, сидевший на лошади бочком. – Дай послухать, что человек рассказывает.

Он проехал вперед и притиснулся к Буденному в упор. Тот вздрогнул и тихо сказал.

– Ребята, – сказал Буденный, – у нас плохая положения, веселей надо, ребята…

– Даешь Варшаву! – закричал казак в лаптях и в котелке, выкатил глаза и рассек саблей воздух.

– Даешь Варшаву! – закричал Ворошилов, поднял коня на дыбы и влетел в середину эскадронов.

– Бойцы и командиры! – сказал он со страстью. – В Москве, в древней столице, борется небывалая власть. Рабоче-крестьянское правительство, первое в мире, приказывает вам, бойцы и командиры, атаковать неприятеля и привезти победу.

– Сабли к бою… – отдаленно запел Павличенко за спиной командарма, и вывороченные малиновые его губы с пеной заблестели в рядах. Красный казакин начдива был оборван, мясистое омерзительное его лицо искажено. Клинком неоценимой сабли он отдал честь Ворошилову.

– Согласно долгу революционной присяги, – сказал начдив шесть, хрипя и озираясь, – докладаю Реввоенсовету Первой Конной: вторая непобедимая кавбригада на рысях подходит к месту происшествия.

– Делай, – ответил Ворошилов и махнул рукой.

Он тронул повод, Буденный поехал с ним рядом. Они ехали на длинных рыжих кобылах, рядом, в одинаковых кителях и в сияющих штанах, расшитых серебром. Бойцы, подвывая, двигались за ними, и бледная сталь мерцала в сукровице осеннего солнца. Но я не услышал единодушия в казацком вое, и, дожидаясь атаки, я ушел в лес, в глубь его, к стоянке питпункта.

Там лежал в бреду раненый красноармеец, и Степка Дуплищев, вздорный казачонок, чистил скребницей Урагана, кровного жеребца, принадлежавшего начдиву и происходившего от Люлюши, ростовской рекордистки. Раненый скороговоркой вспоминал о Шуе, о нетели и каких-то оческах льна, а Дуплищев, заглушая его жалкое бормотанье, пел песню о денщике и толстой генеральше, пел все громче, взмахивал скребницей и гладил коня. Но его прервала Сашка, опухшая Сашка, дама всех эскадронов. Она подъехала к мальчику и прыгнула на землю.

– Сделаемся, што ль? – сказала Сашка.

– Отваливай, – ответил Дуплищев, повернулся к ней спиной и стал заплетать ленточки в гриву Урагану.

– Своему слову ты хозяин, Степка, – сказала тогда Сашка, – или ты вакса?

– Отваливай, – ответил Степка, – своему слову я хозяин.

Он вплел все ленточки в гриву и вдруг закричал мне с отчаянием:

– Вот, Кирилл Васильич, обратите маленькое внимание, какое надругание она надо мной делает! Это цельный месяц я от нее вытерпляю несказанно што. Куды ни повернусь – она тут, куды ни кинусь – она загородка путя моего: спусти ей жеребца да спусти ей жеребца. Ну, когда начдив каждодневно мне наказывает: «К тебе, говорит, Степка, при таком жеребце много проситься будут, но не моги ты пускать его по четвертому году…»

– Вас небось по пятнадцатому году пускаешь, – пробормотала Сашка и отвернулась. – По пятнадцатому небось, и ничего, молчишь, только пузыри пускаешь…

Она отошла к своей кобыле, укрепила подпруги и изготовилась ехать.

Шпоры на ее туфлях гремели, ажурные чулки были забрызганы грязью и убраны сеном, чудовищная грудь ее закидывалась за спину.

– Целковый-то я привезла, – сказала Сашка в сторону и поставила туфлю со шпорой в стремя. – Привезла, да вот отвозить надо.

Женщина вынула два новеньких полтинника, поиграла ими на ладони и спрятала опять за пазуху.

– Сделаемся, што ль? – сказал тогда Дуплищев, не спуская глаз с серебра, и повел жеребца.

Сашка выбрала покатое место на полянке и поставила кобылу.

– Ты один, видно, на земле с жеребцом ходишь, – сказала она Степке и стала направлять Урагана, – да только кобыленка у меня позиционная, два года не покрыта, – дай, думаю, хороших кровей добуду…

Сашка справилась с жеребцом и потом отвела в сторонку свою лошадь.

– Вот мы и с начинкой, девочка, – прошептала она, поцеловав свою кобылу в лошадиные пегие мокрые губы с нависшими палочками слюны, потерлась о лошадиную морду и стала вслушиваться в шум, топавший по лесу.

– Вторая бригада бежит, – сказала Сашка строго и обернулась ко мне. – Ехать надо, Лютыч…

– Бежит не бежит, – закричал Дуплищев, и у него перехватило в горле, – ставь, дьякон, деньги на кон…

– С деньгами я вся тут, – пробормотала Сашка и вскочила на кобылу.

Я бросился за ней, и мы двинулись галопом. Вопль Дуплищева раздался за нами и легкий стук выстрела.

– Обратите маленькое внимание! – кричал казачонок и изо всех сил бежал по лесу.

Ветер прыгал между ветвями, как обезумевший заяц, вторая бригада летела сквозь галицийские дубы, безмятежная пыль канонады восходила над землей, как над мирной хатой. И по знаку начдива мы пошли в атаку, незабываемую атаку при Чесниках.