Вернувшись на Лубянку — благо от ЦУМа пешком пять минут, я доложил полковнику о готовности.

— О чем хоть та книга, что они обсуждают? — спросил он. — Как там Россию облагородить предлагают?

— Там про шестнадцать декабристов, которые дожили до наших времен, а в Советской России решили создать царство труда и изжить советскую бюрократию.

— Лихо. И кто автор? Почему не слышал?

— Некто Полесский. Я такого писателя не знаю, — пожал я плечами и не стал уточнять, что фамилию где-то слышал или читал в материалах, но сейчас и не вспомню. — В двадцатые годы, на революционном подъеме и в пылу партийных дискуссий, много всякой дичи поиздавали. Эта еще безобидная.

— Ладно, пойду генералу доложу. И получу окончательную отмашку. Заодно этими декабристами порадую. Пусть у него голова кипит — антисоветчина это или нет.

Я улыбнулся. Генерал считал себя экспертом по антисоветскому духу и запаху. Чуял их за версту, как акула капельки крови в воде. А нам изъятие антисоветской литературы будет в хороший плюсик для отчета.

Через полчаса позвонил Сеньор и заговорщическим тоном стал излагать информацию. Вот сколько раз талдычил ему — надо держаться естественно, не привлекая внимания. А он исправно изображает из себя тайного агента, прикрывая трубку, нашептывает:

— Все в сборе, кроме двух человек. Те где-то через час обещались. С какой-то интересной политинформацией. Так что все будут их ждать.

— Главное, Калюжный на месте?

— Это да. Хвост пушит, павлин африканский, какой он весь незаменимый и важный.

— Твой уход вопросов не вызвал?

— Наоборот. Лева кое-какое поручение дал. Передать кое-что надо.

— Что?

— Ну не по телефону же, — еще более заговорщически произнес Сеньор. Ладно, скоро узнаем. Вряд ли что действительно важное.

— Отлично… Сиди в «рубке» и не высовывайся. Жди меня. Я появлюсь и скажу, что дальше делать. Понял?

— Не дурак. Понял все…

«Рубка» — это такой закуток на чердаке дома в Арбатском переулке, где Леша, закоренелый радиолюбитель, держал свою радиостанцию. Место, где можно схорониться от всяких неожиданностей, пока идет реализация. На случай если кто-то из «революционеров» избежит ареста, все поймет и решит поквитаться с «предателем дела мировой революции». Что, нагнетаю? Такое невозможно? Мы имеем дело с детским садом?

Никогда нельзя недооценивать опасности гремучей смеси из молодости, фанатизма и глупости. Такими же детскими садами в массе своей было эсеровское движение — экзальтированные, накачанные идеями студентики устроили в России такой террор, убивая генерал-губернаторов, полицейских и эксплуататоров, что до сих пор нам икается, даже после падения самодержавия.

О местоположении «рубки» знал в организации только журналист, но он лишь загадочно смотрел вдаль, когда соратники задавали по этому поводу вопросы. Это был его козырь и средство надувания собственной важности и авторитета. Из-за этой радиоточки он и вцепился в своего одноклассника Лешу мертвой хваткой, крепче клеща. Как же, хоть и любительская, но радиостанция, да и человек в комплекте, понимающий в этом! Это же возможность слушать весь мир, ну а если дела хорошо пойдут, то и заявить о себе всему миру.

Я оглядел группу захвата. Мой старый друг и верный напарник бывший осназовец Добрынин. Матерый волчище и авантюрист, не человек — танк. Даешь курс — и только вражеские орудия и черепушки под гусеницами трещат. Мы не раз спасали друг другу жизнь, а это как цепь, которая связывает накрепко и навсегда.

Еще трое молодых сотрудников нашего отдела тоже не будут лишними. Должно хватить с лихвой на «детский сад». Потом подтянутся понятые, все будет по закону, чин чином.

— Через час выдвигаемся, — сообщил я.

— А чего ждать? — спросил Добрынин.

— Еще люди должны подойти. Чтобы потом по Москве их не собирать.

— Да, в такую погоду лучше всех разом хлопать, — зевая, согласился капитан Добрынин. — А то гоняйся за ними по этой заснеженной тундре…

И все же у меня засела, будто осколок, тревога. Не нравилось мне утреннее загадочное поведение Калюжного. Интуиция вопила: «Просто не будет. Опасность!»