Август под Ворошиловградом пах не как Ленинград — тленом и ледяной сыростью. Не пах, как Любань — болотной гнилью и разложением. Здесь пахло пылью — едкой, серой, мелкой, которая стояла столбом от каждого шага. Пахло горьковатой, пьянящей полынью, которую сапоги мяли миллионами. И главное — пахло порохом. Но не свежим, резким запахом близкого взрыва, а старым, въевшимся в землю, перемешанным с гарью и прахом. Степь, казалось, выгорела дотла. Не от огня — от войны. Растительность была выжжена солнцем, вытоптана гусеницами, изрыта воронками. Каждый подъём ноги поднимал целое облако едкой серой золы, въедавшейся в глаза, в горло, в поры.

Стояла невыносимая, мертвящая жара. Воздух дрожал над раскалёнными холмами, как над раскалённой сковородой, искажая очертания. Но настоящий жар, липкий и смертельный, был впереди. Там, где вдоль извилистой ленты реки Миус тянулись синие, дымчато-лиловые зубцы высот. Сопки. Господствующие высоты, утыканные бетонными колпаками дзотов, опутанные рядами колючей проволоки, начинённые смертью до самого нутра. Это был Миус-фронт. Немецкий «восточный вал», который Красная Армия безуспешно пыталась проломить уже два года. И теперь им, 266-й, предстояло броситься на эти укрепления в лоб.

Лёня стоял в неглубокой канаве — даже не окопе, а просто отрытой наспех щели в сухой, потрескавшейся земле. Она служила им исходным рубежом. Через несколько десятков метров начиналась нейтралка — открытое, простреливаемое насквозь пространство, усыпанное тёмными пятнами мин.

Рядом с ним, прислонившись к отвесной стенке канавы, курил, заслоняя ладонью тлеющую цигарку, его новый товарищ — Егор. Егор Семёнов. Бывший шахтёр из Донецка, призванный в зиму сорок второго, когда немцы уходили из его родного города. Крупный, медлительный, со спокойными, глубоко посаженными глазами и тихим, басовитым голосом. Они сошлись не сразу. Лёня, замкнувшийся в себе после Любани, был молчаливым, сжатым, как пружина. Егор — обстоятельным, чуть ироничным, с шахтёрской привычкой сначала осмотреться, а потом делать. Но однажды ночью, на рытье окопов под прицельным миномётным огнём, Егор, не глядя на Лёню, сказал в темноту, словно разговаривая сам с собой:

— У меня там, за этой самой Миус-рекой, семья осталась. Жена Анна. Две дочки — Маринка и Танюшка. Когда отступали — немцы угнали. Не знаю, куда. Говорили — на работы в Германию. А говорят… — Он сделал глубокую затяжку, и кончик цигарки осветил его суровое лицо. — А говорят, тех, кто не мог идти… в ямы. До сих пор не знаю. Писем нет. Ничего.

И Лёня, не думая, не сдерживаясь, ответил так же тихо, глядя в ту же черноту:

— Мой отец пропал без вести под Лугой. Мать и бабушка умерли в блокаду. От голода. Похоронил я их на простынях.

Больше они об этом не говорили. Не надо было. С той ночи между ними возникла незримая, но прочная связь — связь людей, у которых война отняла всё: дом, семью, прошлое. Оставив только долг. И этот долг был теперь их единственной реальностью.

— Говорят, там, на Саур-Могиле… — Егор не отрывал взгляда от синеющей в дымке главной высоты. — Бетон толщиной в три метра. С арматурой. И мины вокруг, как картошка в поле, насажены. Сюрпризами.

— Значит, будем выкапывать, — тихо, без выражения, ответил Лёня. Он проверял свою СВТ, уже не новенькую, а с первыми боевыми царапинами на ложе, с потёртым затвором. На прикладе, у самой антабки, он давно выжег раскалённым шомполом маленькую, аккуратную звезду. Не для красоты, не для удачи. Это была метка. Его личная печать на оружии. Знак того, что он здесь, что это его винтовка, его война, его путь.

Их полк был брошен на самый, казалось бы, безнадёжный участок — у посёлка Степановка. Задача была ясна: взять первую линию траншей, попытаться вклиниться во вторую. Не прорвать фронт — это было пока невозможно. А сковать. Оттянуть на себя немецкие резервы, не дать им перебросить хоть одну дивизию, хоть один полк на север, к Курску, где шла гигантская, решающая битва. В сводках Информбюро это называлось красиво: «активными боевыми действиями местного значения с целью сковать противника». На языке окопа, на языке солдата, это означало одно: лезь под пули, чтобы другие, там, на главном направлении, могли бить и побеждать. Быть живым щитом.

Перед самой атакой к ним в канаву приполз комбат, капитан Ветров. Молодой ещё, но уже поседевший у висков, с лицом, обветренным степными бурями.

— Бойцы, — сказал он хрипло, не повышая голоса, почти шёпотом, но так, что было слышно каждому. — Знаю, многие из вас уже хлебнули лиха. Под Ленинградом, под Любанью. Тут — война другая. Степь, открытое пространство, высоты, сплошная, глубокая оборона. Но суть та же: нам нужно пройти там, где они нас не ждут. Или там, где ждут меньше всего. Первую траншею будем брать быстро, на рассвете, пока темно. Потом — мгновенно закрепляться. Главное — не застрять под их артиллерией. Как только заняли рубеж — сразу, с ходу, окопаться. Хоть ложкой, хоть каской, хоть руками. Копайте, пока пальцы кровью не покроются.

Он перевёл взгляд с одного конца канавы на другой, остановился на Лёне и Егоре.

— У вас глаз уже намётан. Новобранцев за собой ведите. Не давайте им голову поднимать без дела, но и не давайте паниковать. И… — Он запнулся, как бы подбирая неказённые слова. — Берегите людей. Они нам ещё на Берлин понадобятся. Каждый. Понятно?

Когда комбат, сгорбившись, уполз обратно по ходу сообщения, Егор тихо хмыкнул:

— На Берлин… А до той самой Саур-Могилы, с её трёхметровым бетоном, километра три по прямой. И то если живыми доберёмся.

Лёня не ответил. Он смотрел не вперёд, на вражеские высоты, а на восток. Там, за спиной, за сотнями километров пыльных дорог, лежали тысячи километров его старой жизни. Могила матери на Пискарёвке (предположительно). Сгоревшие в «буржуйке» отцовские книги. Холодная, пустая комната на Васильевском. Окровавленный орден Ладоги в кармане. Вся его война, вся его боль, вся его квитанция от судьбы. А впереди? Впереди — всего несколько сотен метров открытой, выжженной степи, напичканной сталью, взрывчаткой и огнём. Весь его долг, вся его судьба свелись к этому отрезку земли между краем канавы и первой линией ржавой немецкой проволоки.

Он, преодолевая внезапную сухость во рту, достал из нагрудного кармана гимнастёрки фотографию. Она была уже сильно потёрта на сгибах, бумага начала расслаиваться, но лица ещё можно было разобрать. Мама, папа, он — лето сорокового у Невы. Все трое смотрят в объектив и смеются. Настоящим, беззаботным смехом, которого больше не будет никогда.

— Родные? — тихо спросил Егор, бросив окурок и притоптав его сапогом.

— Да, — коротко ответил Лёня. — Все.

Он не сказал больше ни слова. Не нужно было. Егор, кажется, понял всё без слов. Он молча кивнул, полез в свой карман и достал свою фотокарточку — маленькую, чёрно-белую. На ней улыбающаяся женщина с тёмными волосами и две маленькие девочки в одинаковых белых платьицах, с бантами.

— Мои, — сказал Егор просто, глядя на карточку, будто пытаясь через неё увидеть их самих. — Может, живы. Может, уже нет. Но пока я жив — они со мной. И я за них дойду до логова зверя. А когда дойду: разнесу все в пух и прах…

Они спрятали фотографии, аккуратно, как величайшие ценности. Больше говорить было не о чем. Все слова уже сказаны, все клятвы даны. Оставалось только ждать. Ждать сигнала, после которого начнётся ад.

Сигнал пришёл в четыре утра. Сначала небо на западе, над немецкими позициями, не вздрогнуло — оно разорвалось. Сотни орудий и «катюш» с нашей стороны обрушили на высоты ураган огня и стали. Земля под ногами перестала быть твёрдой — она ходила ходуном, вздымаясь и опадая, как живая. Воздух наполнился воем, свистом, грохотом, сливавшимся в один непрерывный, оглушающий рёв. Над немецкими траншеями встали чёрно-багровые фонтаны взрывов, перемешанные с клубами дыма и пыли. Казалось, после такого шквала там не может уцелеть ничего живого — ни камня на камне, ни солдата в блиндаже.

Но когда через сорок минут, оглохшие и ослепшие от грохота, они поднялись по сигналу ракеты в атаку, из первой линии немецких траншей ударили пулемёты. Немцы успели укрыться в глубоких, бетонированных бункерах и теперь, выбравшись, встречали их организованным, шквальным огнём. Полоса смерти ожила.

Лёня бежал, пригнувшись почти к земле, крича своему отделению, перекрывая грохот: «Не отставать! Бежать змейкой! Не кучковаться!» Пули щёлкали по сухой, раскалённой земле вокруг, вздымая фонтанчики пыли, с визгом рикошетя от камней. Рядом с ним, слева, упал кто-то из новобранцев. Сашка. Тот самый долговязый паренёк из-под Балашова, что спрашивал про блокаду. Он не вскрикнул. Просто осел, как подкошенный колос, и остался лежать, маленький и тёмный, на серой земле.

Лёня не остановился. Он даже не обернулся. Он знал это железное правило, выученное в Любани ценой крови: остановиться на открытом месте — значит подписать себе и другим смертный приговор. Он бежал, чувствуя, как горят лёгкие, как ноет старый шрам на бедре. Добежал до первой линии проволоки. Сапёры успели проделать в ней несколько проходов ножницами и трофейными зарядами. Он швырнул в один из проходов гранату, чтобы подавить возможную засаду, и первым, не раздумывая, прыгнул в зияющую чёрную щель первой траншеи.

Там уже кипел ад. Узкое, глубокое пространство было заполнено дымом, криками, вспышками выстрелов. Немцы, закопчённые, злые от бессонной ночи под обстрелом, лезли из боковых ходов, из блиндажей. Лёня выстрелил почти в упор в серую фигуру, возникшую перед ним, оттолкнул падающее тело плечом и побежал вправо вдоль траншеи, стреляя короткими очередями в мелькающие в полумраке тени. Сзади тяжёлой, уверенной поступью шёл Егор, как скала, как броневой щит. Он не бежал — он двигался, прикрывая Лёнину спину, методично швыряя гранаты в амбразуры дзотов, из которых ещё били пулемёты.

Их отделению, вернее, тому, что от него осталось после броска по открытой степи, удалось зачистить и занять участок траншеи метров двадцать. Немцы, не выдержав яростного напора и гранат, откатились во вторую линию, за ближайший поворот.

Лёня, задыхаясь, прислонился к бревенчатому усилению стенки траншеи. Руки тряслись мелкой дрожью от адреналина, во рту стоял едкий, медный привкус пороха и крови — своей или чужой, он не знал. Он выглянул осторожно через бруствер, заваленный трупами и обломками. Впереди, в утренней дымке, зловеще высилась та самая Саур-Могила. До неё было ещё ой как далеко. А до Берлина… До Берлина была целая вечность, измеряемая сотнями таких вот траншей, тысяч таких вот атак.

Но первый шаг был сделан. Его дивизия, 266-я, вступила в бой. Не на учебном полигоне, а в настоящем, страшном пекле Миус-фронта. И он был здесь. Вместе с ней. На своём месте.

Егор, вытирая пот и грязь с лица обшлагом гимнастёрки, тяжело опустился рядом на корточки, достал из-за пазухи помятую алюминиевую фляжку.

— На, — протянул он Лёне. — Воды немного, последняя. Но на первый раз, чтобы с души сорвало, хватит.

Лёня взял фляжку, сделал глоток. Вода была тёплой, почти горячей, с сильным привкусом железа и резины. Но в пересохшем, пропыленном горле она показалась живительным нектаром.

— Спасибо, — хрипло сказал он, возвращая фляжку.

— Не за что. — Егор слабо, едва заметно улыбнулся, и в его усталых глазах мелькнула искорка. — Мы же теперь, получается, земляки. Ты — с Невы, я — с Донца. А воюем тут, на Миусе, в донецкой степи. Судьба, да? Свела.

Лёня кивнул. Он посмотрел на восток, откуда начинало пробиваться багровое, раскалённое, как расплавленный металл, солнце. Оно медленно поднималось над степью, освещая страшную картину: их окоп, тела погибших товарищей и врагов, развороченную взрывами землю, дымящиеся остовы подбитой техники. Оно освещало долгий, только начавшийся путь. Путь, который вёл не просто на запад, а через горы трупов и море крови.

Он взял свою СВТ, провёл ладонью по шершавому прикладу, нащупал пальцами рельеф выжженной звёздочки. Его метка. Его печать на этой войне.

— Да, — тихо, но очень твёрдо сказал он. — Судьба.

А из глубины захваченной траншеи уже доносились хриплые, перекрывающие стоны раненых, крики командиров: «Вторая траншея! К бою! Готовимся к контратаке!» Передышки не будет. Не было её никогда. Была только работа. Страшная, кровавая, но работа. И они были её рабочими.