Июль 1944 года пах конфликтом запахов: едкой, взметающейся из-под гусениц пылью разбитых просёлочных дорог; сладковато-горькой гарью от торфяников и сгоревших дотла скирд, подожжённых отступающими; и, наконец, густым, пьянящим ароматом спелой пшеницы и ржи, которую некому и некогда было жать. Колосья, отяжелевшие от зерна, кланялись ветру над неубранными полями, и в этой щедрости, брошенной на произвол судьбы, была своя безмолвная трагедия. Война катилась на запад стремительно и неостановимо, как паводок после проливных дождей, сметая всё на своём пути, но и оставляя за собой странные, замершие оазисы мирной жизни.

После изматывающих Карпат, после боёв в облаках, где каждый перевал брали штурмом, как неприступную крепость, их 266-я Артёмовская, поредевшая, но не потерявшая стальной хребет, была резко брошена на северо-запад, на раскалённые просторы Волыни. Здесь фронт перестал быть линией на карте. Он рассыпался на десятки клочьев, спутался в гигантский, динамичный клубок прорывов, стремительных маршей по тылам отступающих немецких групп и лихорадочных попыток врага вырваться из образующихся котлов. Названия городов в сводках Информбюро звучали как победные марши: Луцк, Ковель, Ровно… И вот теперь — Владимир-Волынский. Древний город-ключ, ворота на польские земли, последний серьёзный рубеж на старой, довоенной границе. Его нужно было не просто взять, а вырвать с корнем, чтобы открыть дорогу к Висле.

Их дивизию влили в состав 3-й гвардейской армии. Звучало это гордо и веско, но для пехоты, для «чёрной кости» войны, это означало лишь одно: их будут бросать туда, где кипела самая гуща схватки, где требовалось не просто наступать, а ломать упорную, отчаянную и техничную оборону немцев, цеплявшихся за каждый камень, за каждый дом на этом историческом пороге.

Лёня, теперь уже лейтенант Глебов (приказ о присвоении зачитали неделю назад в душной землянке штаба полка, сухо, как сводку погоды), стоял на краю огромного ржаного поля. Через стереотрубу, трофейную, с чёткой оптикой, он изучал окраины города, лежавшего за неподвижной, свинцовой лентой реки Луга. Владимир-Волынский не сдавался просто так. Старинные каменные здания, островерхие костёлы, древние крепостные валы времён князя Владимира — всё было превращено в сложную систему узлов сопротивления, пристрелянных друг на друга. Мосты через Лугу лежали в руинах, но немцы яростно удерживали плацдарм на восточном берегу, в районе железнодорожной станции — зуб, вонзённый в наше наступление. Оттуда и предстояло начинать.

Его взвод, снова «доукомплектованный» после горных мясорубок, теперь насчитывал тридцать пять штыков. Пестрота была поразительной. Тут были и старые, выстраданные «артемовцы» вроде Маркова, вернувшегося из медсанбата с новой, молчаливой замкнутостью на лице, будто принёсшего с собой часть фронтового ада. Были и новые — бывшие партизаны из волынских лесов, «лесные призраки». Они молчаливы, подвижны, знали каждую тропу и овраг и смотрели на немцев не с ненавистью даже, а с холодным, профессиональным прищуром охотника, видящего дичь. И были совсем молодые, призванные уже с освобождённых украинских сёл. Их глаза ещё горели и пугались одновременно. Лёня пока берег их, ставя на поднос патронов, на связь, на вторые роли, давая время обжиться в аду.

Егор, несмотря на зажившую, но навсегда скрючившую ногу рану, окончательно и бесповоротно «приписался» к взводу. В документах он числился связистом и ответственным за трофейное имущество. По факту же он был правой рукой Лёни, его трезвым, циничным двойником, хранителем того самого чёрного, как порох, солдатского юмора, без которого рассудок тут быстро разъедало, как кислотой. Он подошёл и уселся на броню подбитого немецкого бронетранспортёра, служившего им импровизированным НП.

— Что, герой-лейтенант, планы на покорение культурной Европы строим? — спросил он, с трудом разминая самокрутку.

— Строим, — не отрываясь от окуляров, ответил Лёня. Его голос стал твёрже, суше. — Видишь вон тот двухэтажный дом с колоннами, у самого вокзала? Следы свежих шин, провода, антенна на чердаке — не амбар. КП или узел связи. Первая цель.

— Романтика, — выдохнул сизый дым Егор. — Только забыл ты упомянуть, что к этому дворцу ведёт улица Прямая, как стрела, и простреливается она, на мой скромный взгляд, минимум с трёх точек: с водонапорной башни, с угла костёла и с того дзота в насыпи. Я уже поглядел.

— Поэтому брать будем не с парадного входа. — Лёня наконец оторвался от трубы, и в его глазах вспыхнул знакомый Егору холодный, расчётливый огонёк. — Наши волынцы-партизаны говорят, от старой мельницы на том бугре идёт довоенный канализационный коллектор. Сливная артерия города. Выводит аккурат к заднему двору того дома. Немцы его, может, и прикрыли, но едва ли основательно — сами на горе сидят.

Егор присвистнул, но в его взгляде читалось не сомнение, а уважение к извращённой изобретательности плана.

— Канализация. В разгар июля. Ароматное местечко. А если они там не забыли, а просто любезно ждут в гости?

— Разведка уже сходила туда прошлой ночью. — Лёня сложил потрёпанную карту. — Чисто. Забыли или не знали. Значит, это наш путь. Основные силы устроят спектакль — атака по ложному направлению, вдоль моста и по той самой улице. Наша задача — просочиться, как вода в трещину, взять дом, посеять хаос в тылу и, главное, по рации дать точные координаты для артиллерии по их укреплениям на валах. Работа тихая, грязная и должна быть молниеносной.

В глазах Егора мелькнуло то самое, давнее, понимание. Не героический лобовой удар, на который щедра большая война, а точный, хирургический укол скальпелем в нервный центр. Их работа.

— Сроки?

— Следующей ночью. Сегодня готовим снаряжение, проверяем оружие, отдыхаем. Если это слово здесь ещё что-то значит.

Вечером, в серых сумерках, когда комары вились тучами над окопами, к ним в расположение неожиданно прикатил на «виллисе» комполка подполковник Гуров. Человек с усталым, как выветренный камень, лицом, но с пронзительными глазами. Он поздравил Лёню с новым званием, пожал руку — не по-начальственному, а крепко, по-фронтовому, чувствуя в ладони шрамы и силу, — и сказал без преамбул, тихо, чтобы не слышали другие:

— Задача вашего взвода, лейтенант, — ключевая. Не просто диверсия. Город нужно взять с минимальными потерями и быстро. Очень быстро. Наши танковые клинья уже выходят к Висле. Каждый день задержки здесь — это лишние сотни, тысячи жизней наших ребят там. Вы создаёте брешь. Вам верят.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически, но без казёнщины ответил Лёня. В его голосе была не строевая отчётность, а тихая, тяжёлая уверенность камня, который катится с горы, уже не зная иного пути.

— Знаю, что служите, — кивнул Гуров, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на отеческую, суровую жалость. — Удачи, лейтенант. Верните людей. Сколько сможете.

Ночь на 20 июля была тёмной, низкая облачность скрыла звёзды, превратив мир в бархатный, непроглядный чернильный мешок. Лёня лично повёл группу из пятнадцати человек: шестерых старых, проверенных в горниле боёв (Марков, Егор и ещё трое) и девять новых — самых цепких и хладнокровных из партизан и молодых. Остальные под командой сержанта должны были ровно в два часа начать отвлекающую атаку — шумную, яростную, но не сумасшедшую.

Коллектор оказался именно тем, чем и должен был быть — низкой, круглой кирпичной трубой, пропахшей столетиями сырости, разложения и человеческих отходов. Воздух был густым, спёртым, почти осязаемым. Шли согнувшись в три погибели, в полной, давящей тишине, ощупывая скользкие стены, стараясь, чтобы оружие не звякнуло о кирпич. Где-то сзади кто-то подавился сдавленным кашлем, звук был ужасно громким в этой подземной гробнице. Лёня шёл первым, нащупывая путь ногами, каждую кочку. В кармане его гимнастёрки лежали не смертный медальон — тот он давно оставил в вещмешке как ненужный реликт, — а простой армейский компас и схема, начертанная химическим карандашом на обороте немецкой листовки.

Через сорок минут мучительного, потного продвижения впереди, в конце туннеля, забрезжил слабый, грязно-жёлтый свет — решётка выхода. Лёня жестом, переданным по цепочке прикосновений, остановил группу, подполз вперёд. Решётка была старой, покрытой слоями ржавчины, но приварена недавно — следы грубой, неровной сварки блестели в отблесках далёкого фонаря. Немцы всё же перестраховались. Но работа была сделана спустя рукава, на скорую руку — только в четырёх углах.

Марков, молчаливый и сильный, как бык, без лишних слов выдвинулся вперёд с монтировкой, подобранной ещё у входа. Работали по очереди, сменяя друг друга каждую минуту, вкладывая в рычаг всю тихую ярость. Металл скрипел, визжал, но грохот начавшейся вдалеке отвлекающей атаки — взрывы, пулемётные очереди, приглушённые крики «ура» — заглушал всё, как бой барабанов.

Решётка наконец с грохотом, показавшимся им невероятно громким, отвалилась внутрь двора. Они выскользнули наружу, в мир, пахнущий не канализацией, а пылью, гарью и… сиренью. Заброшенный двор, заросший бурьяном и кустами сирени. Двухэтажный дом с колоннами возвышался в двадцати метрах. В двух окнах первого этажа горел тусклый, зашторенный свет. У парадного входа, под козырьком, красной точкой светилась сигарета часового.

Лёня, жестами, разбил группу на три части. Первая, штурмовая, — он, Марков и двое партизан («лесных призраков») — на захват дома. Вторая, прикрывающая, — Егор с тремя бойцами — должна была блокировать подступы со стороны улицы и не дать подойти резервам. Третья, группа обеспечения — остальные — прикрывала выход из коллектора и готовила путь к отходу.

Двигались, используя каждый силуэт, каждую тень, каждую кучу битого кирпича. Часового снял один из партизан, Семён, выросший за его спиной абсолютно бесшумно. Быстрое, точное движение — и немец, беззвучно обмякнув, был осторожно опущен на землю, его автомат подобран.

Дверь в дом оказалась не запертой на ключ. Внутри пахло дешёвым табаком, зерновым кофе, машинным маслом от раций и ещё чем-то неуловимо чужим, немецким — может, одеколоном, может, кожей ремней. В первой комнате, заставленной ящиками и аппаратурой, у раций сидели двое немцев в расстёгнутых кителях. Их взяли молча, пока они не успели вскрикнуть, быстро и эффективно. Но на широкой лестнице, ведущей на второй этаж, стоял ещё один, с автоматом на груди. Он успел вскинуть оружие и выстрелить в потолок, прежде чем короткая, сокрушительная очередь из ППШ Маркова не срезала его, отшвырнув к перилам.

Выстрел стал сигналом тревоги для всего дома. Сверху, с верхнего этажа, посыпались гранаты-«лягушки», затрещали автоматные очереди. Бой вспыхнул яростный, хаотичный, страшный в тесноте полумрачных коридоров, где противников разделяли метры, а иногда и сантиметры. Лёня, не останавливаясь, бежал по лестнице наверх, к двери в конце коридора, откуда, по его расчетам, должно было идти управление. Он ворвался внутрь, пнув дверь плечом. В комнате, заставленной картами и столами с аппаратурой, немецкий офицер в мундире без петлиц тянулся не к пистолету, а к полевому телефону. Лёня выстрелил первым, почти не целясь, с расстояния в три шага. Пуля ударила офицера в спину, он рухнул на карты, заливая их тёмной, быстро растекающейся жидкостью.

— Марков! Рация! — крикнул Лёня, прикрывая дверь и отстреливаясь в коридор по бегущим теням.

Марков, уже получивший пулю навылет в предплечье и перевязавший его на ходу окровавленным бинтом, бросился к рации. Он не был радистом, но простейший сигнал знал. Через минуту в эфир ушла короткая, заранее условленная фраза: «Гроза. Начало. Координаты: квадрат семь, восемь, три».

Ответ пришёл не сразу, а через несколько вечных, тянущихся секунд. Сначала — где-то далеко, на востоке, возник нарастающий, многослойный гул, похожий на рокот подземной грозы. Потом этот гул перерос в оглушительный, раздирающий небо и душу рёв — залп «катюш». Снаряды с воющим, леденящим кровь звуком пронеслись прямо над крышей дома и обрушились на немецкие позиции на старых земляных валах. Серия огненных разрывов осветила горизонт багровым заревом. Земля содрогнулась, в доме посыпалась штукатурка, задребезжали стёкла.

Задача была выполнена. Узел связи уничтожен, управление обороной на этом участке парализовано в самый критический момент, артиллерия получила точные координаты и накрыла укрепления.

— Отход! По плану! — скомандовал Лёня, выскакивая в коридор.

Но отходить пришлось уже по раскалённому железу. Немцы, опомнившись, бросили к дому резервы. Их группа, прорываясь обратно к тёмному проёму коллектора, приняла ожесточённый уличный бой. Отступали перебежками, отскакивая от угла к углу, швыряя гранаты в преследующих, поливая их автоматным огнём. Егор, прикрывавший отход с импровизированной позиции за разбитой телегой, получил пулю в ногу — на этот раз в здоровую. Он рухнул с глухим стоном, но продолжал отстреливаться из своего ППШ, пока его не подхватили под руки Марков и партизан Семён, почти волоком потащив к спасительной яме.

В коллектор ввалились все, кто смог добежать. Трое остались лежать на мостовой, не вернулись. Ещё двое были тяжело ранены, их несли на плечах. Лёня, сам получив пулю навылет в мякоть плеча (острая, жгучая боль, потом странное онемение), отходил последним, отстреливаясь от показавшихся в проёме немецких солдат. Когда он скатился в мокрую, вонючую темноту, кто-то из бойцов швырнул в проём последнюю, связку гранат. Оглушительный взрыв, поток кирпичной пыли и щебня — и выход был завален обрушившимся сводом, отрезав преследователей.

Обратный путь по тому же коллектору был уже не маршем, а невыносимым бегом. Несли раненых, спотыкались о невидимые в темноте препятствия, падали, поднимались, задыхались от пыли, гари и собственного страха. Но они выбрались. На рассвете, когда их, окровавленных, покрытых чёрной грязью и собственной вонью, еле живых, встретили свои на исходных позициях, город уже полыхал в нескольких местах. Над ним с ревом проносились штурмовики Ил–2, артиллерия била не умолкая. 3-я гвардейская, воспользовавшись паникой и потерей управления, перешла в общий, сокрушительный штурм.

Их взвод, выполнивший свою «грязную работу», отправили в ближайший полевой медпункт, устроенный в полуразрушенной сельской хате. Лёню и Егора, двух самых «матерых» калек, положили рядом на грубую, пыльную солому. Фельдшер, юноша лет девятнадцати с зелёными от бессонницы кругами под глазами, обрабатывал их раны, безучастно бормоча сквозь зубы: «Живучие, мать вашу, черти… Шакалы…»

Егор, смертельно бледный от потери крови, но с ещё тлеющим огоньком сознания в глубине глаз, повернул голову к Лёне. Губы его были сухими и потрескавшимися.

— Ну что, гражданин лейтенант, — прошептал он, едва шевеля языком. — Европейскую цивилизацию потрогали. Впечатляет?

— Грязно, — скрипя зубами от боли, когда игла впивалась в плоть, ответил Лёня, глядя в закопчённый потолок. — Как и везде. Только камни другие.

— Зато… план твой… — Егор слабо, ехидно ухмыльнулся, — сработал. Коллектор… надо запомнить. Пригодится, когда до Берлина дотопаем. Говорят, у них там канализация — как оперный театр. Мраморная, своды… Может, и не запахнет так…

Лёня не ответил. Он лежал и слушал. Слушал нарастающий, победный гул наступления за тонкими стенами хаты — рёв моторов, лязг гусниц, отдалённые крики «ура». Владимир-Волынский брали. Ещё один древний город, ещё одна отметка на карте, ещё одна ступенька в эту бесконечную лестницу на запад. И цена за эту ступеньку — три жизни его ребят, лежащих сейчас в пыли на той улице, и ещё несколько искалеченных судеб вроде Егора и его собственной.

Через два дня, когда город был полностью очищен, а их, забинтованных, уже грузили на «полуторку» для отправки в дивизионный госпиталь, Лёне передали свёрнутый в трубочку листок — новый приказ. Его, как «проявившего личное мужество, командирскую инициативу и умелое руководство подразделением в операции по взятию г. Владимир-Волынский», оставляли в действующей армии. И назначали командиром роты в том же 1008-м стрелковом полку.

Лейтенант Глебов. Командир роты.

Новая ступень. Новые, чужие пока люди, которых он должен будет вести за собой. Новая, вдесятеро большая ответственность. Не за тридцать пять, а за сотню с лишним жизней. Но цель — прежняя. Единственная. Окончательная.

Он лежал на носилках, пока санитары несли его к машине, и смотрел на невероятно высокое, чистое июльское небо. По нему, на запад, к следующей великой реке, к следующей, уже чужой границе, строем летели «илы», и солнце слепило на их крыльях. Он думал о том, что до Берлина ещё очень, очень далеко. Целая война впереди. Но он теперь был уже не просто солдатом, идущим в строю и отвечающим только за себя и товарищей по окопу. Он был офицером. Командиром. Тот, кто ведёт. Тот, кто решает. Тот, кто отдаёт приказы, обрекая одних на смерть, а других — на жизнь. И этот долг, этот крест, был тяжелее любых погон, любых орденов. Но он был его долгом. Таким же неотвратимым, абсолютным и личным, как и тот, что он дал себе когда-то в ледяной, тёмной комнате на Васильевском острове, слушая метроном и скрежет саней по снегу. Это был тот же путь. Просто пройдено уже много шагов. И впереди их оставалось ещё больше.