Стою на арене — и время будто замирает, растягиваясь в тягучую, звенящую паузу. Сжимаю меч двумя руками, и металл, холодный и тяжёлый, кажется единственным якорем в этом безумном, чужом мире. Пальцы белеют от напряжения, костяшки выступают, как маленькие островки в бушующем море тревоги. Думаю: как я вообще умудрилась вляпаться во всё это? Вот кто меня тянул за язык? Стояла бы, молчала, глядишь, и ушла бы здоровой и невредимой. Но тогда это была бы не я. Я всегда за честность и справедливость — даже если эта честность стоит мне спокойствия, а справедливость кажется здесь такой же диковинкой, как снег в разгар лета. И, похоже, только я здесь за честность. Остальным плевать. Всем остальным подавай хлеба и зрелищ — и они пришли за этим, жадно, нетерпеливо, будто голодны не едой, а чужой болью.

Что же случилось, спросите вы? Я вам отвечу.

После грандиозного скандала на рынке с тем самым козлом — ладно, не козлом, пусть будет демоном, — мне посоветовали как можно быстрее и дальше убраться из города. Он тут на хорошем счету у власти, и связываться с ним — всё равно что играть с огнём, стоя по колено в порохе. Я не дура. Взяла быстренько «ноги в руки» и пошла искать попутчиков, с кем можно быстро и недорого уехать. Но… конечно, это пресловутое «женское, но» занесло меня на площадь.

Там, на трибунах, вокруг арены, собралась толпа — плотная, шумная, пульсирующая, как живое существо. Демоны бурно что-то обсуждали, выкрикивали фразы, в которых слышались ставки и имена, отдавали деньги демонам в чёрных костюмах с масками на лицах. Те ходили вдоль рядов — безликие, холодные, с небольшими мешочками и блокнотами с карандашами в руках. Насколько я смогла понять, они принимали ставки на предстоящий бой. Воздух был густ от напряжения, от запаха пота, металла и чего-то ещё — того особого, горького предвкушения, которое рождается там, где вот-вот прольётся кровь.

«Посмотрела, Ксю? Вот и иди дальше», — уговаривала я себя, и голос внутри звучал почти умоляюще. Но странное, непонятное чувство в груди — то ли зов справедливости, то ли глухая, упрямая жалость — заставляло стоять на месте, будто невидимая рука держала меня за плечо, не давая уйти.

И вот на арену выходит… он. Тот самый «козёл» с рынка. Подошла поближе, всматриваясь, и поняла: точно он. Стоит, красуется, как павлин — только вместо пышного хвоста у него демонический, с острым, как у стрелы, наконечником. И рога на голове — изогнутые, тёмные, будто вырезанные из обсидиана. Вот теперь вылитый козёл. Усмехаюсь про себя — нервная, горькая усмешка, которая тут же тает, едва он убирает всё лишнее и снова становится похож на человека.

Широкий разворот плеч — такой, что кажется, будто он занимает собой половину арены. Под два метра ростом, мышцы бугрятся на груди и руках, перекатываясь под смуглой кожей, как туго натянутые канаты. Одет в высокие сапоги и чёрные кожаные брюки, торс голый — и от этой нарочитой, показной силы веет чем-то первобытным, безжалостным. Смуглый, с угольно-чёрными волосами, собранными в хвост на затылке. Чёрные глаза иногда отблескивают красным — и от этого мерцания по коже пробегает неприятный, колючий холодок. Брр. Выглядит лет на тридцать, хотя с нашей продолжительностью жизни может оказаться и намного старше — и в этом «намного» прячется что-то пугающее, древнее.

Когда он закончил красоваться, вывели парня. Именно вывели — под руки, два демона, и встали позади, как стражи, неподвижные, тяжёлые, словно отлитые из камня. Парень отличался от демона: кожа светлая, на голову ниже ростом. На нём высокие сапоги и потрёпанные серые штаны, которые когда-то, наверное, были аккуратными, а теперь висели мешковато, подчёркивая худобу и усталость. Растрёпанные короткие волосы цвета шоколада падали на лоб, скрывая часть лица. В руках он держал меч — не как оружие, а как опору, будто без него не смог бы стоять.

Стоял с гордо поднятой головой — и эта гордость была самым пронзительным в его облике. Но из-за множественных синяков, кровоподтёков и ран было понятно, что гордая поза даётся ему с трудом, что каждое движение отзывается болью, каждый вдох — маленькой победой. Губы разбиты, на лице тоже синяки — тёмные, лиловые, уже начавшие желтеть по краям. С трудом просматривается, что парень довольно симпатичный: и плечи широкие, и мышцы есть — но избитый, осунувшийся вид ясно даёт понять, что победителем в бою ему не быть. И от этого понимания внутри всё сжимается — не от страха, а от острой, почти физической боли за чужую несправедливость.