Прихожу в себя в своей любимой кроватке — мягкой, знакомой до каждой ниточки, пахнущей домом и спокойствием. Потянулась, выгибая спину, и на миг закрыла глаза, позволяя себе поверить, что всё, что было до этого — изнуряющая тренировка, тяжёлые мысли, падение на беговой дорожке — просто дурной сон. «Красота-аа», — выдохнула я, и этот тихий, почти детский восторг на секунду прогнал всю усталость. Наверное, папа Кас в который раз принёс меня в мою комнату — его шаги я узнаю даже сквозь туман беспамятства, тяжёлые, уверенные, но удивительно осторожные, когда он несёт меня. Потом будет ворчать, что не берегу себя, изматываю до потери сил и сознания, — и в этом ворчании будет столько скрытой тревоги, столько любви, что я только закачу глаза и сделаю вид, будто мне всё равно.

Подтягиваюсь на локтях и облокачиваюсь на изголовье кровати, принимая сидячее положение. И тут же замечаю незнакомую девушку в кресле у кофейного столика. Она сидит так непринуждённо, будто это её комната, а не моя, будто она каждый день приходит сюда, чтобы выпить чашку кофе и подождать, пока я проснусь.

— Ты кто? — спрашиваю резко, и голос звучит чуть хрипло — то ли от усталости, то ли от внезапного напряжения, которое мгновенно стянуло плечи тугой пружиной.

Она отрывается от изучения кружки — будто в узоре на фарфоре скрыто что-то важное — и переводит взгляд на меня. В её глазах пляшут искорки, а улыбка лёгкая, почти невесомая, будто сотканная из солнечного света.

— Уже очнулась. Я рада, — парирует своим чарующим голоском, игнорируя мой вопрос. И от этой спокойной уверенности, от этой небрежной радости мне становится не по себе.

Симпатичная, где-то я её уже видела. Только не могу вспомнить где — будто образ мелькнул на краю памяти и тут же растворился, оставив после себя лишь смутное чувство узнавания.

— Что ты делаешь в моей комнате без моего разрешения, ещё и пока я отдыхаю? — предпринимаю ещё одну попытку узнать, кто она, и в голосе уже звенит металл — тот самый, что появляется, когда я готова защищаться.

— Это не совсем твоя комната, — отвечает с лёгкой улыбкой, совершенно не обидевшись на мои резкие слова. — Это созданная мной иллюзия. Не хотела тебя сразу пугать.

Она щёлкнула пальцами — и мир вокруг рассыпался, как мозаика из стекла, чтобы тут же собраться заново. Мы оказались в плетёных креслах на берегу озера. Вода была такой прозрачной, что казалось, будто под ней нет дна, а только бесконечная синева, отражающая небо. Вокруг нас — прекрасная природа: стройные деревья тянулись к солнцу, их листья шелестели на ветру, словно шептали друг другу тайны. Чистое небо раскинулось над головой, без единого облачка, а воздух был свежим, напоённым ароматами трав и цветов — таким, каким бывает только ранним утром, когда мир ещё спит и не успел наполниться шумом и суетой.

Даже красота окружающей нас природы не помогла — я напряглась, готовая в любой момент дать отпор. Рука сама потянулась к поясу, где обычно висел кинжал, но его не было — и от этого ощущения уязвимости внутри всё сжалось.

— Это место мне нравится больше, — продолжает говорить девушка, как ни в чём не бывало. — Не пугайся. Я не собираюсь тебя обижать.

— Зато я могу тебя обидеть, — начинаю заводиться, и голос становится жёстче, злее. — Если ты сейчас же не объяснишь, что происходит, или не вернёшь меня обратно домой, — голос звучит угрожающе, а эта дамочка начинает смеяться в голос — звонко, искренне, будто я сказала что-то невероятно смешное. Теряюсь на мгновение, и эта растерянность обжигает, как крапива.

— Ты меня знатно повеселила, — ответила она, отсмеявшись, а я злюсь ещё сильнее — злость накатывает горячей волной, смывая остатки сонливости.

— Неужели не узнаёшь меня? — спрашивает она, склонив голову набок, и в её взгляде мелькает что-то тёплое, почти материнское.

Мотаю отрицательно головой.

— Я Азазель, богиня вашего мира, — произносит она спокойно, будто это самая обычная вещь на свете — представиться как богиня.

— Я что, умерла?! — подскакиваю с кресла, и земля под ногами кажется зыбкой, будто я стою на краю обрыва. — Не могла же я себя загонять до смерти? Или могла? — смотрю на богиню, забывая о злости в один момент, и в груди всё сжимается от внезапного, ледяного страха.

— Нет. Ты без сознания, — её спокойствие бесит — оно такое ровное, такое непробиваемое, будто она смотрит на меня сквозь толстое стекло, не чувствуя ни моего страха, ни моей паники.

— Фух, — выдыхаю и сажусь на место, и только теперь понимаю, как дрожат руки. — Чем же тогда, позвольте поинтересоваться, я заслужила ваше внимание? — язвлю, пытаясь спрятать за колкостью свою растерянность.

— Хочу попросить тебя о небольшом одолжении, — показывает двумя пальцами небольшое расстояние, демонстрируя наглядно величину одолжения. И от этого жеста, от этой нарочитой лёгкости мне хочется рассмеяться — или закричать.

— Меня? — удивляюсь вполне искренне. — Что я могу сделать? Может, к маме обратитесь? У неё большой опыт и в общении с вами, и в помощи, и в просьбах, — пытаюсь аккуратно перекинуть божественные просьбы на кого-то другого, более сведущего в таких делах.

— Эм уже сделала всё, что могла, — отметает моё предложение, и в её голосе нет ни упрёка, ни осуждения — только спокойная констатация факта.