Мы болтали о кино, о политике, даже о философии, и я поняла для себя, что Антон нравится мне как человек. Раздражение улетучилось. С ним стало легко и спокойно. Он смешно шутил и смеялся над моими шутками. А еще у нас оказалось много общего: мы оба любили фильмы Спилберга и Дени Вильнёва, книги Айзека Азимова и Терри Пратчетта, игры из сеттинга Мира Тьмы и скорость. А еще оба обожали «Друзей» и «Шерлока» с Бенедиктом Камбербэтчем. Наши вкусы разошлись разве что в музыке и в еде. Я ненавидела рок, а он терпеть не мог рыбу, которую я, надо сказать, готовила отлично.

В какой-то момент Антон вдруг коснулся моего лица и убрал прядь волос, чуть задержав кончики горячих пальцев на щеке. Господи, какое-то жалкое прикосновение, а внутри вспыхнул жар.

— У тебя такие красивые волосы, — сказал вдруг Антон бархатным шепотом и дотронулся до моих распущенных волос. — Цвет невероятный. Будто пламя.

— В детстве меня дразнили рыжей-бесстыжей, я ревела, лупила обидчиков и просила у мамы покрасить мне волосы в другой цвет, — рассмеялась я, вспоминая прошлое. — А как-то раз стащила у нее тональный крем, чтобы веснушек не было видно.

— Глупая, — покачал головой Антон, неотрывно глядя мне в глаза и играя с моими волосами. Жар внутри становился ярче, и мне с трудом удалось подавить желание коснуться его губ. Наверное, это все потому, что у меня давно никого не было.

— Глупая, — легко согласилась я, зачарованная то ли этим человеком, то ли моментом. — Уже только подростком поняла, что у меня редкий цвет волос. И что веснушки — это не так уж и плохо.

— Это твоя изюминка. Ты настоящая ведьма. Рыжие волосы, веснушки, зеленые глаза… Много парней околдовала, ведьма?

— Скорее, прокляла, — горько усмехнулась я. — Я и сама словно проклятая.

— Не верю. С чего ты так решила? Придумала?

— Это наблюдение, не более. Мне кажется, я словно рыба об лед бьюсь. Не подумай, что я жалуюсь, просто делюсь, — улыбнулась я, чувствуя странную потребность поделиться с этим человеком своими проблемами. Наверное, сработал эффект попутчика. Незнакомцу открыться проще — ведь вы больше никогда не увидитесь. А может быть, у Антона, несмотря на глупый юмор, был особый дар располагать к себе людей. В нем было что-то живое, теплое, настоящее. Возможно, даже родное. Ему хотелось довериться. И я сделала это.

— Делись, — кивнул он. — Рассказывай все. Мне — можно.

— Если честно, у меня была не самая легкая жизнь. Я отлично училась, помогала матери, подрабатывала со школы — мы не очень хорошо жили, и я всегда понимала, что мама не сможет дать мне всего того, чего я хочу. Она воспитывала меня и младшего брата одна, а брат часто болел, и все деньги шли на его лечение. На экзаменах я получила очень высокие баллы — мой повод для гордости, но не уехала из родного городка по ряду причин. И не поступила в престижный вуз, о котором мечтала. Зато поступила в техникум, на специальность, которая никогда мне не нравилась. Училась, работала, да все без толку. Только время теряла зря. После окончания техникума из Галаза я все же уехала. Прилетела к отцу через полстраны, думала, поживу у него, поступлю в университет, и у меня начнется новая жизнь. Не получилось. Мачеха выставила меня за дверь, а в университет не приняли, да еще и долг пришлось платить вместо одного человека. Огромный долг, чужой, для меня неподъемный, но я должна была его заплатить. Я снимала ужасную комнату в общаге и работала — хваталась за все. Доставка в пицце, поклейка объявлений, раздача флаеров. Я была уборщицей, посудомойкой, гуляла с собаками. Потом работала официанткой в кафе, и эта работа мне очень нравилась до тех пор, пока меня не стал лапать один урод. Я вмазала ему между ног и убежала, а оказалось, это лучший друг хозяина, и меня выставили вон, не рассчитав. — Я рассмеялась, вспомнив этот случай. — Потом подруга помогла мне устроиться менеджером в автосалон — я отлично знала английский, а им как раз нужен был такой человек. Около года назад салон закрылся, и я удачно перешла в концертное агентство. Выплатила долг, — улыбнулась я. — Думала, как выплачу его, станет легче, но нет. Кажется, будто все тщетно. Что бы я ни делала, не могу заработать нормальных денег. На достойную жизнь.

Я замолчала, вспомнив вдруг прошлое. У меня не было к нему ненависти и страха, просто усталость.

— Что для тебя значит «достойная жизнь»? — спросил Антон.

— Жизнь, когда в продуктовом магазине не считаешь каждый рубль, чтобы хватило денег на кассе, — ответила я. — Или когда занимаешь до аванса, чтобы были деньги на дорогу. Нет, у меня все не так плохо — видишь, я даже скопила себе на самолет. И на подарок маме и брату. Только обратно еду, а в кармане последняя тысяча. Черт, стало стыдно. Я так много работаю, и все равно ничего нет. Такая дура.

— Нет, ты не дура. Совсем не дура. Просто перестань жалеть себя. Кто жалеет себя, тот ничего не получит, — сказал Антон.

— Стоп, я не жалею. Я не жалею, я смирилась. Что так всегда будет, и я не смогу ничего исправить, — ответила я, чувствуя раздражение и злость. На себя, разумеется. Я сказала Антону то, чего не говорила никому, и он решил, что я жалею себя. Но это не так. Я давно этого не делала.

— Глупости, — отмахнулся он. — Сможешь. Может быть, судьба подарит тебе шанс для этого. Совсем скоро. Никогда не знаешь, что будет дальше.

Господи, что за взгляд у него был при этом — словно душу им вытягивал из меня. Выворачивал наизнанку. И, самое ужасное, мне это нравилось!

— А знаешь, уже подарила. У меня есть возможность заработать деньги. Большие деньги, — зачем-то призналась я, хотя о разговоре с Олей старалась не думать. Специально отодвигала это на потом.

— Как же? — полюбопытствовал Антон, прищурившись. У меня возникло ощущение, что я разговариваю с Мефистофелем. Но мне было плевать. На всё плевать.

— Нужно всего лишь сделать несколько фотографий.

— Снять чью-то измену? Или найти компромат? — спросил он.

— Нет, просто сфотографировать лицо, — честно ответила я, не совладав с искушением начать разглядывать его губы в полутьме салона. Какие они на ощупь? Мягкие или жесткие? Горячие или прохладные? А как он целуется? Наверняка, умело. Он из тех, кто разрешает девушке доминировать, но стоит ей забыться, как берет контроль в свои руки.

Мне до безумия захотелось поцеловать его — по-настоящему, чтобы захлебываться от эмоций. Так, чтобы губы приятно ныли, чтобы сталкивались зубы, чтобы в сердце искрились нежность и желание.

— На этом можно заработать? — удивился Антон, не подозревая о моих мыслях, и на миг его глаза стали жесткими. Я нахмурилась, но решила, что это мне показалось. Игра света, не больше.

— Да. Можно. Очень много денег. Очень. Это решит все мои проблемы, — совсем разоткровенничалась я. — Я смогу жить так, как хочу. Смогу помогать своим близким. Смогу стать счастливой.

— Звучит заманчиво, но… — Антон задумался. — Так просто огромные деньги за чье-то лицо платить не будут. Сдается мне, что-то не так в этой истории.

— Тот, чье лицо я должна буду снять, прячет его от всех.

Он холодно улыбнулся.

— А ты решила стать той, которая имеет право это лицо показать всему миру?

— Я решила заработать.

— А у тебя есть на это право? Ты осознаёшь последствия? Он ведь не просто так лицо скрывает. Или ты думаешь, что это тупо игра?

Я нахмурилась. Тон у Антона был таким непреклонным, что всякое желание целовать его пропало. Не знаю, как так получалось, но рядом с ним мои эмоции то и дело менялись.

— А ты что-то имеешь против? — прямо спросила я.

— Мне всего лишь интересно. Ты из тех, кто живет за чужой счет, или я все же ошибся?

За эти слова мне захотелось стукнуть его. Какого черта он так обо мне думает?! Нет, ну какого?

— Я не собираюсь жить за чужой счет, — процедила я сквозь зубы.

— То, что ты хочешь сделать, нельзя назвать иначе, — обидно рассмеялся Антон.

— Такому, как ты, тяжело понять меня. Без обид, но мы из разных миров. Ты — из мира бизнес-класса, комфорта и лоска, а я и на эконом коплю месяцами, — ответила я. — Ты не знаешь, что такое жить бедно. И я не хочу, чтобы знал.

— Эй, не суди меня, Наташа. Все, что у меня есть, я заработал сам, — вдруг совершенно другим, каким-то незнакомым голосом сказал Антон, и я вздрогнула. — Да, возможно, мне повезло. Но это не значит, что я тружусь меньше, чем остальные. Я на износ работаю, поверь.

— Верю. Я тебе верю. Но пропасть между нами и нашим мышлением меньше не станет.

— Ты просто продолжаешь жалеть себя, — спокойно сказал он.

— А ты просто продолжаешь нести чушь, — фыркнула я.

— Чушь? Разве? Тебе не кажется, что своими действиями ты сделаешь кому-то больно? Ранить кого-то так, что нельзя будет оправиться? Этот человек наверняка ведь не просто так прячет лицо от всего мира. Ты об этом не думала?

— Я думала о себе, — процедила я сквозь зубы, чувствуя стыд.

— Похвально. А на его место ты себя не ставила? У тебя самой тайн никогда не было?

— Были, но… Я не желаю этому человеку ничего плохого. Я просто хочу денег. Каждый сам за себя, понимаешь? — попыталась втолковать ему я.

— Я понимаю, что ты эгоистка, — все тем же раздражающе спокойным голосом ответил Антон. — Вот и всё. Возможно, это нормально. Как думаешь?

— Я думаю — иди ты в задницу, — рассердилась я. Он был прав. Тысячу раз прав, а мне не хотелось признавать это. И про последствия я тоже не хотела думать. Я хотела думать о себе. И от этого вдруг стало мерзко.

— Какая-то ты не очень дипломатичная, — уже мягко заметил Антон.

— Дипломатия ни до чего, кроме психоза, не доводит. У меня нет другого выхода! — словно оправдываясь, воскликнула я. Мне вдруг стало так стыдно и неприятно, будто я в грязь упала лицом. А самолет вдруг мелко затрясло.

Антон опять резко переменился — взлохматил мне волосы, как маленькой, и рассмеялся. Опять эта резкая перемена!

— Я не осуждаю тебя. Делай то, что считаешь нужным. Это ведь твоя жизнь. Просто помни, что у всего есть последствия. Твои волосы все же шикарны! Если бы я был твоим парнем, я бы заплетал тебе косы.

— А ты умеешь? — усмехнулась я, стараясь не подать виду, как мне приятны его слова. Он ведь только что критиковал меня, а теперь вызывает непрошеную нежность. Так не должно быть. Но почему мне так это нравится?..

— Нет, но я быстро учусь. Хотя как-то я пытался заплести косички одному своему другу — знаешь, у него волосы до середины спины, как у тебя. Прямые, густые, черные. Просто мечта любой девчонки, — поведал мне Антон. — Однажды он уснул — выпил много и отрубился, — а я стал плести косички. Так себе вышло, если честно. Я еще пиво на его волосы пролил. Короче, мрак и жесть.

Я рассмеялась.

— Он тебя не убил, твой друг?

— Нет, но врезал сильно, — потер скулу Антон.

— Отомстил тебе?

— Неа, Гек… то есть, Гена мстить не умеет. Прямой, как палка, — ответил Антон с улыбкой.

Самолет затрясло сильнее, и загорелся знак «Пристегните ремни». Мне сразу не понравилось это, и я занервничала. А когда командир экипажа объявил о зоне турбулентности и попросил всех вернуться на свои места, я и вовсе запаниковала, хоть и старалась не показывать этого. Самолет трясло все больше и больше, люди вокруг тревожно переговаривались, и только Антону, казалось, не было до этого никакого дела. Он улыбался даже тогда, когда стюардессы заняли свои откидные кресла и тоже пристегнулись. А ведь это наверняка плохой знак!

— Да что же это такое! — воскликнула я, когда нас основательно тряхнуло. Страх, который я испытывала при взлете, в полной мере вернулся ко мне и охватил с головы до ног. У меня так дрожали пальцы, что я сцепила их в замок на груди. Казалось, еще немного — и мы точно упадем. Провалимся в воздушную яму и больше не взлетим.

— Не переживай. За последние двадцать пять лет ни один самолет из-за турбулентности не упал, — жизнерадостно сказал Антон, видя, что меня буквально трясет от страха. — Это реально безопасно.

— Я понимаю, — похолодевшими губами ответила ему я. — Только все равно страшно.

Нас снова тряхнуло. Прилично. Кто-то недалеко от нас заплакал — не ребенок, а взрослая женщина.

— Однажды мы летели на «Боинге» через Атлантику и попали в грозовой фронт, — сказал Антон. — Самолет буквально бросало из стороны в сторону. Люди кричали, кто-то плакал, кто-то молился. Знаешь, в таких ситуациях даже атеисты верующими становятся. Вот тогда было страшно, поверь, Наташа. Я и сам уже готовился отправиться к праотцам. А сейчас — сейчас ерунда. Еще немного — и пройдет.

Я верила ему, но легче от его слов и успокаивающего голоса не становилось. Самолет все так же трясло, а паника и крики в салоне нарастали. Я прикрыла глаза и тяжело вдохнула воздух, который казался сухим и холодным. Сердце колотилось как бешеное. Господи, да зачем я вообще согласилась лететь? В следующий раз поеду на поезде. Только… будет ли он, этот следующий раз?

Я посмотрела в иллюминатор, пытаясь разглядеть во тьме за ним облака. Не получалось.

— Наташа. Наташа, ты меня слышишь? — словно из другой комнаты донесся до меня голос Антона. Я не сразу сообразила, что он зовет меня.

— Что? — повернулась я к нему. Кажется, вид у меня был такой, что Антон проникся. Он нахмурился, всматриваясь в мое лицо.

— Ты бледная, как мел.

— Всё в порядке, — слабо улыбнулась я. — Главное, что меня не тошнит. Тебя это должно радовать.

— Почему? — удивился он.

— Ты в зоне риска, — неудачно пошутила я и вскрикнула — впрочем, не я одна. Люди в салоне зашумели — появилось ощущение, будто мы падаем. Оно было коротким — всего лишь миг, но сердце чуть не остановилось от ужаса.

— Тебе очень страшно? — прошептал Антон. Я несмело кивнула, и тогда он взял мою руку в свою и переплел наши пальцы. — Обещаю, что ничего не произойдет. Не бойся. Хорошо?

— Хорошо, — зачарованно ответила я. Нас снова тряхнуло, и я буквально вцепилась в его ладонь от страха. Антон улыбнулся и подул мне в висок.

— Я же сказал. Скоро это закончится.

Я снова кивнула в ответ, пытаясь концентрироваться на ощущениях, а не на чувстве страха.

Удивительно. Незнакомец держит меня за руку, и ладонь у него крепкая и теплая. Надежная. Такая, что не хочется отпускать. Вопреки страху, хочется улыбаться — ему в ответ. А еще хочется обнять его и прижаться щекой к груди. Боже, Наташа, что за мысли? Ты совсем недавно мысленно его проклинала! Какое еще обнять? Может быть, мне еще и на руки к нему забраться?

— У тебя руки холодные. Так и не согрелась? — спросил Антон.

— Они всегда холодные, — отмахнулась я, тая от его заботы и с трудом признаваясь в этом себе. Рядом с ним действительно было спокойнее. И на мгновение мне показалось, что он — мой парень. Мой мужчина, который не даст в обиду и защитит от всего на свете. Эта мысль смутила меня, да и Антон так на меня посмотрел, словно прочитал ее.

Еще некоторое время нас трясло, но страх отступил — благодаря Антону, который успокаивал меня. Он был странным, он умел ловко играть с моими эмоциями, он был с накладной бородой, черт подери! Но он был особенным. Его энергетика буквально захлестывала меня. Не подавляла, а поддерживала. Меня тянуло к Антону так, как, наверное, давно не тянуло к парням. Пропал не только мой страх к воздушной бездне, которая сейчас укачивала самолет на своих руках, пропали страх и недоверие к мужчинам, которые столько лет были со мной. Глупо, но я вдруг почувствовала себя живой. И я была благодарна за это.

Вскоре зона турбулентности закончилась — капитан объявил по громкой связи, что из-за грозового фронта было принято решение лететь не по прямой, а сделать крюк, что увеличит время полета почти на два часа. Никто даже возмущаться не стал — все настолько перепугались зоны турбулентности, что были готовы на все. Главное — спокойно добраться до дома.

Стало спокойно. Загорелся знак, что можно отстегнуть ремни, и я буквально кожей чувствовала, как изменилась атмосфера в салоне. Теперь это был не панический едкий страх, от которого вдоль позвоночника ползли мурашки. Это было облегчение. Даже дышать стало легче.

— Я же говорил, что скоро все закончится, — сказал Антон. — Я спец в перелетах. Кстати, знаешь, что мне хотелось сделать все это время, пока мы держались за руки?

— Что же? — удивилась я и услышала:

— Поцеловать тебя.

Я ничего не успела сказать Антону, как он обнял меня одной рукой за талию, притянул к себе и склонился к моему лицу. Его темные глаза блестели, а губы были чуть прикрыты. Он будто играл со мной, и мне нравилось это. Нравилось чувствовать его тепло, вдыхать аромат его необычного одеколона с нотками морской свежести и прохлады.

— Ты мне нравишься, рыжая, — прошептал Антон, касаясь моих губ своими. Они у него оказались мягкими и горячими. До бесконечности нежными. — Есть в тебе что-то особенное.

— В тебе тоже, — в ответ прошептала я, чувствуя его дыхание. Моя ладонь оказалась на его груди, которая вздымалась все чаще и чаще, и которая оказалась рельефной и горячей — это ощущалось сквозь ткань его дурацкого костюма. Мне хотелось почувствовать стук его сердца. «Если ты чувствуешь, как бьется чужое сердце, ты можешь сделать его своим», — так говорила моя прабабка, которую в ее родном хуторе почитали за ведьму. И волосы у нее тоже были рыжие — как у меня.

И я хотела. Хотела сделать его своим.

Хотела заворожить его, околдовать, заставить забыть обо всем, кроме меня. В теле снова появился знакомый жар, голова стала легкой и невесомой, а сердце забилось так же часто, как и его. Все вдруг потеряло значение.

Антон скользнул своими губами по моей щеке, мелко целуя, опалил горячим дыханием скулу и вернулся к моим губам. Раскрыл их, обвел контур нижней кончиком языка, чуть прикусил ее… Остановился. Он словно дразнил меня. Ждал, что я сделаю первый шаг. И я сделала этот шаг.

Я первой поцеловала его — жадно и глубоко, так, как и хотела в своих фантазиях совсем недавно — взахлеб, требовательно и страстно. С таким напором, что, кажется, сначала он растерялся, но после ответил не менее горячо.

Этот поцелуй был голодный, тягучий и долгий. В нем не было весенней звонкости или осенней сдержанности — полыхал летний пожар. Дыхания не хватало, и сидеть так было неудобно, но мне было все равно. Я не могла оторваться от Антона, гладила его по щекам, запускала пальцы в волосы, хватала за плечи.

Я не знала его.

Он был чужим человеком.

Далеким, странным, не похожим на всех моих знакомых.

Но безумно притягательным.

Наверное, если бы сейчас мы были на земле, в каком-нибудь баре или клубе, все не закончилось бы простым поцелуем. Мы бы не отпустили друг друга, пока не погасили этот проклятый жар в теле, пока не оставили бы его на прохладных простынях постели — моей или его, а, может быть, постели в какой-нибудь гостинице, неважно. Но сейчас… Сейчас мы не могли себе этого позволить. Мы летели в самолете. И в какой-то момент я просто приказала себе отпустить его.

— Что такое? — прошептал Антон и, не удержавшись, взял мою ладонь и легонько укусил за кончики пальцев. Такой дурачок!

— Твоя борода щекочется, — засмеялась я тихо, чувствуя вкус его губ.

— Я бы снял, но не могу, — вздохнул он и потер лицо. — Черт, Наташа! Да ты сумасшедшая! Как у тебя это получается?

— Что?

— Сводить меня с ума?

— Таков мой дар, — пожала я плечами.

— Тогда мне нужно держаться от тебя подальше.

— Попытайся, — хихикнула я.

— Может быть, еще вина? — спросил Антон. — Мне кажется, тебе нужно снять напряжение не только поцелуями. — Он подмигнул мне и бесстрашно направился вперед, к передней части самолета. Через несколько минут после того, как он вернулся, пришла улыбающаяся стюардесса и принесла нам два бокала вина. Я выпила свой почти залпом — была на адреналине из-за турбулентности и невероятного поцелуя. И сама не поняла, как меня стало клонить в сон. Сказалось нервное перенапряжение. Глаза просто слипались.

— Спи, Наташа, у тебя есть время поспать, — сказал Антон, погладил меня по щеке и застегнул на мне ремень безопасности — на всякий случай. Я уснула, положив голову ему на плечо. И почему-то вдруг подумала, что, наверное, я наконец-таки нашла своего человека. Я давно искала его — такого, с которым мне будет легко и спокойно. Мне было неважно, сколько у него денег и каким классом он летает на самолетах. Мне было важно, что от его губ я теряю связь с действительностью, а от его слов начинаю верить в себя, а не в свой страх.

Может быть, у нас что-то получится? Может быть, мы не зря так глупо познакомились в аэропорту? Может быть…

Додумать я не успела — уснула. Крепко, как и всегда.

А когда проснулась, Антона рядом уже не было. Меня разбудила стюардесса — прямо перед началом посадки, и я, не понимая, куда он делся, стала вертеть во все стороны головой. Сначала я решила, что Антон ушел в туалет и сейчас вернется, но самолет начал снижаться, а его все не было и не было. И вещей никаких его не было — наверное, они остались в бизнес-классе… Может быть, он вернулся туда? Из-за того, что там кресла удобнее. Черт, не стоило мне засыпать! Вот дура. Слов нет! Одни маты — на двух языках сразу.

Приземлились мы удачно, и в салоне раздались аплодисменты, да такие громкие, что я чуть не оглохла — народ благодарил пилотов за то, что мы в целости и сохранности долетели в город. Все так перепугались, что даже не стали вскакивать с мест во время движения самолета по посадочной полосе, как это обычно бывает, а цивилизованно поднялись только тогда, когда капитан корабля попрощался с нами по громкой связи. Я ужасно торопилась. Знала, что пассажиры бизнес-класса покидают самолет первыми, и хотела скорее увидеть Антона. Я буквально кинулась вперед, когда стюардессы разрешили нам проходить по телескопическому трапу в здание аэропорта. Едва ли не бегом кинулась на выдачу багажа, однако Антона там уже не было — видимо, он успел забрать свой чемодан раньше и уйти.

Словно по закону подлости мой чемодан на ленте появился одним из последних и, схватив его, я помчалась на выход, пытаясь найти Антона взглядом. В зоне прилета его тоже не было.

Я провела в аэропорту еще час, но так и не нашла его. Даже обратилась к сотрудникам за помощью — чтобы они сделали объявление о пропаже человека. На меня смотрели как на идиотку, пока я пыталась объяснить им происходящее, и никакое объявление делать не хотели. Мол, я же не близкий родственник и все такое. В результате у меня все-таки получилось уговорить их — пришлось блеснуть всеми своими актерскими способностями и пустить слезу. Однако и это не помогло. Антон пропал. Мы либо разминулись, либо он меня не дождался.

Впервые за долгое время мне хотелось плакать.

Так я потеряла особенного человека.

Того, чьи поцелуи не просто свели с ума, а подарили надежду.

Дура.