В гримёрной так мало пространства. И я мечусь в ней, как зверь! И кода, финал, мною бездарно испорченный, до сих пор продолжает звучать в голове. Боже, да как же я мог так сыграть? Ведь всё шло по нотам. Я был на подъёме, и вдруг…

Как будто линейкой по пальцам ударил кто-то. Я словно почувствовал взгляд на себе. Да, это глупо! Ведь сколько пар глаз смотрело на меня в тот момент, не сосчитать. Но понял, чей взгляд не даёт мне покоя. Я видел — сидения пусты. Но я до сих пор ощущаю присутствие Ули…

Мать входит после короткого стука. Я взбешён, я взлохмачен. Я сам не свой!

— Мама, ты слышала? Я оплошал! Опозорился! Маа-мааа…, - вцепляюсь себе в волосы.

Она подходит ко мне и бережно так, отводит мои руки от лица. Я запрокидываю голову. Не хочу видеть жалость в глазах.

— Ты прекрасно играл, мой любимый, — шепчет мама и гладит меня, мои пальцы, ладони, запястья, — Ты был великолепен, как всегда. И зал аплодировал стоя!

Но я вырываюсь, рычу, словно зол на неё:

— Потому, что они все бездарные! Бездари! Они даже «си» от «ля» отличить не способны!

— Но тем лучше, Артур! — добивается мама, — Они ценят тебя, несмотря ни на что.

— Нет, — отрицаю я, — Нет! Это бред! Все эти цветы и крики их глупые… Бред! Я сложал. Я испортил концовку.

Завыв от бессилия, я опускаюсь на стул возле зеркала. Где в вазах ютятся охапки цветов. Меня задарили! А я, как всегда, отдал часть женщинам нашей сплочённой команды. Себе забрал три. Каллы Бэлы, естественно. Розы от супруги мэра города. И ещё один яркий букет от одной театральной актрисы.

Мать подходит, кладёт свои тонкие руки на плечи. Я ощущаю всю тяжесть колец.

— Мальчик мой, — говорит нараспев, — Ты слишком строг к себе. Нельзя быть таким непримиримым, стремиться к идеалу. Это вечное стремление погубит тебя. Как погубило отца твоего.

Её пальцы в моих волосах монотонно массируют голову:

— Он тоже всё вечно стремился куда-то, бежал от себя. Недовольство собой привело его к краху.

— Почему он был здесь? Почему не уехал? — шепчу, ощущая, как гнев опадает в груди, — Я ведь знаю, его звали в Германию.

Мама вздыхает:

— Твой папа безумно любил этот город. Меня и тебя. Он всегда говорил, что не сможет играть на чужбине так страстно и трепетно, как на родимой земле.

— Я не знал, что он был патриотом, — бросаю с усмешкой.

— Твой отец был уникальным человеком. Верность профессии, родине… Только не верность жене, — произносит мама.

Я, присмирев, поднимаю глаза на неё. Никогда ещё мама не говорила об отце и о верности… так. Откровенно.

— Всё это глупости, мам! То, что там про него говорили, писали. Это всё сплетни! Не верь. Люди злы.

Мать тяжело опускается рядом, на выступ танкетки, свободный от тряпок, бумаг и цветов:

— Я должна рассказать тебе, милый. Эту горькую правду, которую ты, несмотря ни на что, должен знать.

Я цепляюсь за мамин резко очерченный профиль. И пытаюсь понять, о чём речь.

Она делает вдох. Такой глубокий и медленный, что у меня замирает в груди. Я боюсь подтолкнуть её к краю. Ведь знаю, что прыгнет сама.

— У тебя есть сестра. И она рождена от другой. Нет, она не гениальна! Не всем так везёт, как тебе. Её мать была… даже не знаю, как это назвать? Официанткой. Прислугой. В одном из отелей, где жил твой отец. Он переспал с ней. Затем сам признался. Когда эта распутная дрянь предъявила права. Мы заплатили ей, щедро. Чтобы избежать скандала. Твой отец был на взлёте карьеры! Она родила. И пропала.

— К-как пропала? — шепчу я.

— Спилась, говорят, — задумчиво хмыкает мама, — Я как-то раз наводила о ней справки. Знаю только, что дочь у неё отобрали, лишили родительских прав.

Дальше следует вздох. Мать закрывает глаза, словно очень устала:

— Твой отец был брезглив. Но порой у него наступали моменты… Я не знаю, как это назвать! Он как будто спускался на самое дно. Он хотел извозиться в грязи, сделать что-то запретное. Полагаю, что ему надоедало смотреть на мир с высоты птичьего полёта, хотелось потрогать его, ощутить.

— Как её звали? — этот робкий вопрос вырывается с хрипом.

— Женщину эту? Амалия, кажется. Странное имя, — мать произносит слова без эмоций, как будто вся боль растворилась, ушла, с течением лет перешла в безразличие.

— А… девочку? — смотрю на усеянный нотами пол.

— Я не знаю, любимый, — произносит со вздохом и опять ворошит мои волосы нежной рукой.

Я не могу уложить в голове:

— И зачем ты мне это сказала?

— Отец попросил, — говорит она так, словно это нормально. В порядке вещей.

— В смысле? — смотрю ей в глаза.

В них спокойствие, гладь безмятежного серого моря:

— В последнее время он так часто снится мне. Стоит, наверно, на кладбище съездить? Но это весной, не сейчас.

Мать встаёт, поправляет одежду. На ней как всегда, платье в пол. Кружева охватывают тонкую шею. Волосы сколоты в сложный пучок. Ведь она была очень красивой! Как жаль. И чего не хватало отцу?

— Мам, а ты…, - порываюсь я встать вслед за ней, — А ты видела Улю?

Мама глядит на меня снисходительно:

— Милый, родной, прекрати изводить себя, слышишь? Она не придёт! И никто из их семейки больше не ходит на наши концерты. Пойми, им плевать на тебя!

Это больно, слышать подобное. Но мама тут же подходит и гладит меня по щеке:

— Тебе больно сейчас, я это знаю. Но пройдёт время, и ты поймёшь! Что ни делается, всё к лучшему. Есть люди, которые любят тебя безгранично. Те, кто готов отдавать, а не брать.

— Люди? — смеюсь я в ответ, — Ты имеешь ввиду тех, в зрительном зале?

— Нет, я о себе, мой родной! И о Бэле.

Я опускаю глаза. До сих пор ощущаю неловкость, когда мать о ней говорит. И почему-то в такие моменты стыжусь этой связи.

— Знаешь, что она сказала мне сегодня? — величественно улыбается мама.

— И что же? — смеясь, отвожу хмурый взгляд.

— Она сказала мне «спасибо»! И это спасибо звучало так искренне, так неприкрыто. И слёзы в её глазах убедили меня в том, что это — любовь.

Я машу головой:

— Мам, прекрати! Мне неловко, когда ты вот так… рассуждаешь о личном.

Но матери всё равно. И она продолжает:

— Я вижу себя в ней, Артур! Я знаю себя. Несмотря ни на что, сквозь любую молву и любые преграды, я несла любовь к твоему отцу. Я пронесла её через всю жизнь! И я никогда и ни с одним мужчиной не была. Только он! В моих мыслях. И в моей постели. До сих пор. До сих пор…

Глаза её наводняются влагой. И мне ничего не остаётся, как только обнять свою хрупкую маму. В последнее время она кажется мне особенно хрупкой. Кажется, сдави я чуть-чуть посильнее, и она поломается. Потому я обнимаю её бережно и осторожно. Вдыхаю её аромат.

— Мама, мамочка, я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже, мой милый.

Она вытирает слёзы кончиками пальцев. Проводит рукой по волосам. Отстраняется.

— Что ж, мне позвать сюда Бэлу? Я полагаю, она ждёт.

— Нет, я хочу немного побыть один, — улыбаюсь я матери. Трогаю нежные шапки цветов.

— Хорошо, твоё право.

Когда дверь закрывается, я отпускаю всю боль, что успел накопить. Всё напряжение, что недавно довлело надо мной, отступает. Надо же! У меня есть сестра. Где-то в мире. В огромном, бескрайнем мире. И найти её не представляется возможным. Но сам факт того, что она где-то есть, отчего-то сейчас согревает мою омертвевшую душу…

— Артур Яковлевич? — уборщица входит без стука. На лице выражение тупой растерянности. А в руках, вместо швабры, букет, — Тут оставил кто-то на стуле букетик, да и ушёл. Видно, хотел подарить, да постеснялся?

Я уже собираюсь спросить, почему она решила, что эти цветы предназначены именно мне. Но, взглянув на букет, моментально теряю дар речи.

В отличие от букета, подаренного Бэлой, в этом больше цветков. Белоснежные венчики жмутся друг к другу, выпуская наружу тычинки. А стебли их накрепко связаны лентой.

— Спасибо, Клавдия Матвеевна, — принимаю подарок.

— Я бы себе забрала, но куда мне, старой, такие цветы? Дед мой, поди, заревнует! — смеётся она.

Я тоже смеюсь, но уже через силу. Проводив её, тихо сажусь на оставленный стул.

Я же знал, что она была здесь. Я же чувствовал это! Я же слышал её сквозь слияние нот.

Порываюсь набрать её номер. Но вместо этого тупо сижу и смотрю на цветы. Я не думал, что Уля исчезнет когда-то. Был уверен, она навсегда! Как мама. Как Бэла. А она взяла и ушла. Просто так взяла вещи и вышла прочь из моей жизни. Как же я злился! И на этой злости даже сочинил кое-что драматичное. А теперь уже несколько долгих недель не пишу…

Я глажу бутоны. Их белые венчики льнут к моим пальцам, как будто отзываясь на ласку.

Чего в моей жизни уже никогда не будет. Так это её! Белка уйдёт и вернётся. А Ули, такой как была, не вернуть. Она разлюбила меня слишком быстро. Её холодный, расчётливый тон, о взгляде я даже молчу, есть — прямое тому доказательство.

Я бросаю цветы на танкетку. Без воды они высохнут. Пусть! Мать права. Мне не стоит страдать по Ульяне. Я уже не люблю. Я остыл. Излечился!

Но тогда почему, чёрт возьми, у меня на глазах всякий раз, когда слышу по радио эту мелодию, слёзы:

— Без тебя нет меня, ты волнуешься зря, — напеваю под нос, даже текст уже выучил, — Заблудись в моих снах, улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя, и для меня не секрет. Без меня тебя тоже нет.