Сегодня решила затариться в супермаркете. Слиняла пораньше с работы, ходила к врачу. Врач сказал, что всё отлично у нас с малышом! Но я всё равно ощущаю какую-то свою вину перед ним. Читала, что дети в зародыше чувствуют, если их не хотят. И поэтому я каждую ночь, перед сном говорю с ним. О том, как сильно люблю! И прошу прощения за всё, чего делать не стала.

В отделе бытовой химии и косметики уже торчу где-то полчаса. Теперь у меня гонорары, а не только оклад. За мультфильм на мой счёт упало столько, что я запросто могу скупить все эти полки с косметикой, и не обеднею. Причём, Куликов говорит, что это — только начало. А что будет дальше? Представить боюсь!

Темнеет рано. И в панорамных окнах супермаркета уже виднеются огни фонарей. Сыплет мелкий снежок. Новый год был бесснежным. Может, хоть теперь зима компенсирует мне нехватку белого цвета?

— Крем от растяжек, — читаю инструкцию.

Пожалуй, это мне в скором времени пригодится. А ещё для упругости, от целлюлита, от жира, от сухости кожи. О, господи! Как подумаю, сколько всего нужно будет купить... Голова идёт кругом.

Выглянув из-за стенда, и убедившись, что на кассе очередь, я решаю использовать время во благо своей личной жизни. А именно, набираю Артура. Он так и не ответил на моё заявление о разводе! Молчит. Игнорит. А я, как бы, не против ускорить процесс. Не хватало ещё, чтобы малыш родился «в браке». В браке, которого нет! И Липницкий опять попытался присвоить себе моё чадо.

Он берёт трубку не сразу. Долго слушаю гудки. Только сильнее раздражаюсь. И когда отвечает, то мой голос совсем не приветливый.

— Улька, привет! — он натянуто рад.

— Здравствуй, Липницкий, — натужно улыбаюсь своему отражению в стекле.

— Соскучилась? — хмыкает он.

Я беру себя в руки, выдыхаю скопившийся в лёгких воздух. Не позволю ему себя вывести! Чтобы ни малейшей эмоции не проскользнуло.

— Я по делу, Артур, — говорю деловито.

— Ммм, — тянет он, — Звучит пугающе.

— Когда ты в последний раз был на Госуслугах? — интересуюсь.

Он задумчиво пыхтит:

— Госуслуги... Это типа, где всякие справки дают? А где это?

— В интернете, — всё с той же улыбкой давлю из себя, — Знаешь, где интернет? В браузере. Рассказать, где находится браузер?

— Ладно, ладно, — прерывает меня, — Я всё понял! Это сайт такой.

— Правильно, — хвалю его, — И?

— Ну... это... Уль, — его тон не предвещает ничего хорошего, — В общем, у меня там кабинет личный взломали. Я пока что работаю над этим. Ну, доступ к нему ограничен.

— Угу, — закрываю глаза, чтобы не закричать, — Чудненько!

— Правда! — взрывается он, — Хочешь, вышлю скриншот? Там прям так и на писано: «Нет доступа к личному кабинету».

— Ну, что же, тогда добро пожаловать в суд, — выношу я вердикт.

— В суд... Зачем? — недоумевает Липницкий.

— Для развода, Артур! Для развода, — не могу я сдержать в себе гнев, — Я надеялась, сделать всё дистанционно. У нас с тобой нет ничего! Ни детей, ни имущества.

— Ничего, кроме наших сердец, — вздыхает на том конце провода Артур.

— Но если не хочешь, — продолжаю, игнорируя его драматизм, — Тогда через суд!

— А ты прямо хочешь? — упирается он в это слово.

Я не знаю, чего я хочу! Но я знаю, чего не хочу. Не хочу оставаться женой музыканта Липницкого. Не хочу иметь штамп в паспорте, подтверждающий наше родство. Хочу покончить с этим, раз и навсегда. Пока живот незаметен под платьем.

— Да, я хочу, — отвечаю уверенно.

— А может быть, ты уже и замену мне подыскала? — язвительно хмыкает он, — Потому и торопишься.

— Моя личная жизнь тебя не касается, — говорю я ему, — Ты мне замену нашёл ещё в браке, и что?

— Ладно, Ульян, — он вздыхает так, как будто до этого нёс тяжкий груз, — Просто... Тут у меня ситуёвина. В общем! Маячит поездка в Дубай, в недалёком будущем. Но пока неточно! И мне сейчас ну никак разводиться нельзя.

— В смысле, нельзя? — хмурюсь я своему отражению в стекле, — Туда что, не берут разведённых?

— Туда берут разных. Но... Чёрт! Просто любая мелочь может сыграть сейчас против меня. Ведь это моя репутация! Ты ведь знаешь, как я долго этого ждал? Как давно меня никуда не звали! Ульян, ну войди в положение! — молит Артур.

Его тон мне даже приятен. И я ощущаю себя способной на многое. К примеру, не войти в его положение. Мне и моего положения более, чем достаточно.

— Артур, это всё отговорки..., - начинаю устало, — Ты просто тянешь время. Я не знаю, зачем?

— Как зачем? Я только что тебе всё рассказал! Да я с первой с тобой поделился. Я никому, даже матери ещё ни словечко, а тебе почему-то решил рассказать, — он замолкает, затем произносит с усмешкой, — А тебе всё равно?

— Ты о чём? — говорю, ковыряя инструкцию на креме от растяжек.

— Ну, — произносит он в трубку, — О поездке в Дубай. Ты вообще не гордишься мною?

Я хмыкаю:

— Ты как ребёнок, Артур.

Хотя раньше... Наверно, гордилась бы. Да что там? Я бы до потолка прыгала от счастья, узнав о таком! Я бы тут же сбежала с работы, устроила вечер любви на двоих. И мы бы вместе, лёжа на постели, фантазировали, как будем гулять по Дубайским красотам, куда сходим сначала, а что оставим напоследок...

А сейчас... Пустота. Как будто всё, что раньше дышало во мне, отзывалось на его голос, слова, на его музыку. Взяло и окаменело.

— А ты..., - запинается он. Замолкает.

— Кто я? — уточняю, почти отковыряв этикетку от баночки ногтем.

— Стерва ты, Севастьянова, — бросает Артур и кладёт трубку раньше, чем я успеваю сказать, что он гад. И подонок! И сукин сын. Причём, в прямом смысле слова.

С таким настроением я, чуть не плача, бросаю чёртов тюбик с кремом в корзину, где итак уже негде «прилечь». Нет, ну это надо? Я же ещё и стерва! Он использует свой семейный статус, меня, как заложницу, чтобы что? Чтобы съездить в Дубай? Со своей вертихвосткой?

Вопросов больше, чем ответов. Но ровно сейчас мой мозг уже начал «монтировать» фильм о том, как они с Бэлой за ручку гуляют по эмирату. Ужинают в крутых ресторанах, лежат на берегу моря, делают фото в самых красивых местах. Сукин сын! Урод! Ненавижу его. Завтра же пойду в суд и подам заявление. И ещё у юриста спрошу, могут ли нас развести без его согласия. Пускай женится на своей каловой дурочке, и его репутация не пострадает...

— Ульяна? И вы здесь? — Кирилл стоит, у витрины со спиртным. Она оказалась прямо за косметической. И держит бутылку вина в руке. А в другой сжимает корзиночку.

Я застываю с полуоткрытым ртом. И лихорадочно думаю, что сказать, если спросит, чего я тут делаю? Вроде как и он в рабочее время не на работе совсем.

— Отпросился сам у себя, — словно прочтя мои мысли, заявляет Кирилл.

Он одет в пуховик, брюки серого цвета. Винный пуловер, который сегодня на нём, оттеняет лицо. Из кармана пуховика торчит свёрнутая вдвое вязаная шапочка. А волосы после неё так забавно торчат...

— А я вот... Тоже пораньше освободилась от врача, и решила немного закупиться, — взглянув на свою корзинку, я дико жалею, что сверху в ней лежит не шампунь, а именно крем от растяжек. Так хочется его подпихнуть, чтоб не позорил меня.

— А я на ужин к друзьям приглашён. Вот, решил заскочить перед этим, какое-то спиртное выбрать к ужину. Вы в вине не разбираетесь?

Он изучает бутылку.

А я пожимаю плечами:

— Неа.

Почему-то здесь, в неформальной обстановке, я ощущаю себя неловкой при нём. И хочется спрятаться, отгородиться! А главное, спрятать живот. Машинально поправляю свитер крупной вязки. Я теперь хожу одетая, как капуста. Платье трикотажное, поверх него свитер оверсайз. Типа такая вся модная, стильная. Одета по-молодёжному. И, кстати, в «ПитерКО» это всё очень к месту. Там все чуть помладше меня, если быть честной! Но я ощущаю себя абсолютно в своей тарелке.

— Кстати, хотел уточнить, — произносит Кирилл, продолжая смотреть на бутылку спиртного, — А чего-то вы в больницу зачастили? Всё в порядке?

— А... да! — говорю, глупо улыбаясь.

Он поправляет очки. Он всегда так делает, когда сомневается в чём-то. За эти короткие месяцы сотрудничества с ним, я уже слегка изучила повадки Куликова.

— Вы так много набрали, — кивает Кирилл на корзинку, — За вами приедет супруг?

Я машу отрицательно:

— Нет, я такси возьму. Тут недалеко мои родители живут.

— Мои друзья тоже поблизости, — Кирилл улыбается, — Позвольте мне вас подвезти в таком случае? Побыть вашим таксистом сегодня?

— Не хочу, чтобы вы утруждались, — улыбаюсь в ответ. Кирилл такой человек... Даже не знаю, как это сказать. Ему хочется улыбаться!

— Моей японочке это не трудно, — легкомысленно щурится он.

«Японочкой» он называет машину. Тойоту. Она белого цвета, как снег.

— Ну, хорошо, — пожимаю плечами, — Я не слишком тяжёлая, кажется?

— Зато ваш пакет обещает быть слишком тяжёлым для вас, — парирует Куликов.

И, не успеваю я возразить, как он наклоняется и берёт мою корзиночку с пола. А в ней чёртов крем от растяжек!

Я обречённо кусаю губу. Но Кирилл, кажется, даже не видит всего, что там наложено. Его взгляд устремлён на меня:

— А по дороге придумаем новую серию пчёл.

— И о чём она будет? — иду рядом с ним.

— О любви, — говорит Куликов, — Ну, о чём же ещё?

Мы на соседних кассах самообслуживания пробиваем свои товары. И, пока я укладываю всё в пакет, он, уже оплатив свой «набор джентльмена», вино и конфеты, разговаривает с кем-то по смартфону. Видимо, с другом.

Я слышу обрывки беседы:

— На полчасика опоздаю... Без меня начинайте! Не важно... Ну, что? … Я потом расскажу...

Мне становится стыдно, и я уточняю, когда он берёт мой пакет:

— Я не сильно вас отвлекаю, Кирилл? Ведь друзья уже ждут?

— Подождут, — отрезает он коротко.

И стыд моментально проходит. И мне так уютно идти рядом с ним...

В японочке очень тепло и комфортно. И пахнет приятно. Кирилл пахнет так.

Я невольно слежу за ним взглядом, пока выезжает с парковки. Его нельзя назвать красивым. Не Липницкий, конечно! Но обаятельным — да. Безусловно! Его красота вся внутри. В глазах, за стёклами толстых диоптрий. В улыбке, беззлобной, простой.

Его руки уверенно, но как-то бережно, мягко, сжимают ободок руля. Словно боятся причинить дискомфорт своей машине. «Если он так обращается с машиной», — закрадывается мысль, — «То как же должно быть, внимателен с женщиной». Я отвожу глаза от руля, от Кирилла...

Как давно у меня не было секса? Я имею ввиду, нормального секса! Тот, с Марком, не в счёт. Просто поцелуев, объятий и ласковых слов. Чтобы я отвечала взаимностью. Давно. Кажется, целую вечность. Вот почему, когда сегодня ко мне прижался бедром наш айтишник, Данил, то я чуть не кончила. Тело требует секса! Нормального секса. А не ласк перед сном.

И тот факт, что я скоро стану совершенно не сексуальной, угнетает меня ещё больше. Значит, нужно сейчас! Пока живот не вырос так сильно. Пока не опухла до нельзя. Пока не замучили боли в спине...

Кирилл усмехается:

— О чём задумались, Уль?

Я глубоко и протяжно вздыхаю:

— О жизни.

— Жизнь — это здорово! — произносит, следя за дорогой, — А особенно, новая жизнь. Вам, женщинам, это известно не понаслышке.

Меня пронзает насквозь от такой неожиданной реплики.

— В смысле? — издают нервный смех.

— Ну... я имею ввиду, — растерянно принимается он объяснять, — Вы же дарите жизнь. Вам это природой дано. Значит, и чувствовать можете тоньше, обширнее.

— Ааа, — неопределённо тяну.

— Вот сюда? — уточняет он, глядя на арку.

Киваю.

— Кирилл, я должна вам сказать, — говорю.

Он въезжает во двор и паркуется:

— Вы сильно спешите? — решаю спросить.

Но Кирилл отрицательно машет:

— Вообще не спешу!

— В любом случае, вы скоро узнаете. Этот факт, увы, не скроешь, — набираюсь я сил, — Я беременна.

Куликов, уложивший одну руку на руль, а второй подпирающий голову, ничуть не смущается новости:

— Я знаю, — кивает в ответ.

— В смысле? Как?! — ошарашено хмыкаю я.

— Птичка на хвосте принесла, — он опускает глаза и смеётся.

— А птичку не Лидочкой случайно зовут? — уточняю со злостью.

Тут же припомнив, как его секретарша однажды застала меня в туалете. Я засмотрелась на свой живот, обтянув его тканью, и представив на мгновение, как буду выглядеть месяца через три.

Я, конечно же, сразу одёрнула свитер и сделала вид, что «объелась». А Лидочка похвалила наряд. Типа, крупная вязка мне очень к лицу. Но по её многозначительным ухмылкам я всё поняла. Она в курсе! И зря я надеялась, станет молчать.

Не хочу, чтобы знали. Начнут поздравлять! А тут в пору сочувствовать. Хотела сначала оформить развод, а затем уж спокойно растить малыша в животе. Привыкать к новой роли. Матери одиночки. Разведёнки с прицепом. Или как там ещё называют таких, как я?

— Ну, в Лидочкином уме информация подолгу не задерживается, — произносит Кирилл, — Хотите, чтобы секрет стал достоянием общественности, поведайте Лиде.

— Да я случайно..., - машу я рукой, — А впрочем, оно и к лучшему.

Кирилл не сводит глаз с меня. И я начинаю ёрзать.

— Уль..., - он с шумом выдыхает, — Раз уж у нас с вами день откровений. Могу я спросить?

— Да, пожалуйста, — дёргаю плечом.

А сама уже смяла перчатки в кармане. И жду, что он спросит.

— Ходит слух, что вы с мужем разводитесь...

Я усмехаюсь:

— И всё-то вы знаете!

— Простите, Ульян, — произносит Кирилл, — Не хотел вас задеть.

Повернув лицо, вижу, что он и впрямь озадачен. Я бы даже сказала, напуган. И готов отступить. Мысленно я даю ему право идти до конца.

— Вы не задели, Кирилл. Эта тема уже ничуть меня не задевает, — вынув из кармана перчатки, я кладу их на колени и начинаю разглаживать, — Да, мы разводимся. Думаю, скоро я стану свободной.

Последняя фраза была явно лишней. Типа я намекаю ему. Но Кирилл понимает всё правильно. Он опускает глаза, выдыхает:

— Тогда я вынужден спросить и ещё кое-что?

— Да чего уж? Давайте! — смеюсь и кусаю губу, — Только учтите! Что я оставляю за собой право на ответный жест.

— Готов ответить на любые ваши вопросы, Ульяна, — поднимает ладони Кирилл. Поправляет очки, произносит, — А кто из вас, муж, или вы, стал инициатором развода?

Вопрос удивляет меня. Я отвечаю как есть:

— На развод подала я сама, — решая оставить за кадром причину.

— Ммм, — Кирилл как будто удовлетворён этим ответом, — Это хорошо.

— Почему? — удивляюсь его реакции.

— Ну, просто я думал..., - признаётся он, потирая пальцами переносицу под очками, — Думал, что мужчина, который бросает жену в таком положении... Он не просто подлец, он... Я не хочу выражаться в присутствии женщины! Просто я бы никогда так не сделал.

Куликов усмехается собственным домыслам.

— Чего не сделали бы? — я тяну эту ниточку. Так хочу, чтобы он продолжал говорить...

А Кирилл продолжает. Возвращает на место очки. И глядит на меня сквозь диоптрии. А мне почему-то так хочется снять их с него. Посмотреть ему прямо в глаза.

— Никогда не поступил бы так с вами, Ульяна, — завершает он мысль.

И мне кажется, что он говорит обо всём сразу. Об измене Артура. О Бэле, которую он подобрал. И даже о Марке, который меня отлюбил за двоих, сделав матерью. За всех мужчин, что когда-то меня обижали. И даже за того Юркиного приятеля, друга детства, который назвал «малолеткой», разбив моё детское сердце. За всех!

На глазах проступают слёзы. И мне так отчаянно жаль себя в этот момент. Куликов берёт с колен мою руку. Ослабевшую, вялую. Накрывает второй ладонью. И ей так тепло, так уютно. Как мне, в его белой «японочке».

— Всё будет хорошо, Ульян, — произносит он тихо.

Я, шмыгнув носом, киваю.

— Жаль, вам спиртное нельзя, — добавляет с улыбкой, — Но конфеты-то можно?

Вздохнув, говорю:

— Нежелательно. Я итак слишком много сладкого ем. А у ребёнка от этого может быть всякое. В общем..., - подумав, бросаю, — Давайте!

Кирилл помогает мне выйти. Доносит пакет до двери. Переложив коробочку с конфетами в мой.

— А как же вы, без угощения, в гости пойдёте? — уточняю.

— Да я сейчас по дороге, ещё в магазин заскочу, — машет он.

— Спасибо вам, — смущаюсь, смотрю себе под ноги.

— Ульян, — предлагает Кирилл, — А давайте на «ты»?

Я пожимаю плечами:

— Давайте... Давай!

— Вот и здорово! — подмигнув мне, Кирилл удаляется.

Я какое-то время смотрю на Тойоту. Затем, поставив пакет на лавку, ссыпаю содержимое конфетной коробочки в свой рюкзачок. Мама туда всё равно не полезет! А я спрячу добытые сладости в шкаф. Нужно же мне заедать чем-то её «бесподобное смузи»?