Холл ресторана «Магнолия» шумный и гулкий. Но внутри, в зале, где много людей, там вообще не услышать. Потому стою здесь и пытаюсь узнать у мамулечки, как там наш сын.

— Не волнуйся, Ульяш! Отдыхай! Мы покушали, поиграли, попели.

— Попели? — бросаю.

— Да, пели песенки детские, сказки смотрели, — перечисляет она.

— Мам! — говорю в телефон, — Марк завтра утром его заберёт!

— А чего прям с утра? — недовольствует мама, — Давай, после обеда хоть? Вы ж натанцуетесь там, да напьётесь? Будете утром вонять перегаром! Так зачем оно ребёнку?

— Ты так говоришь, словно мы алкаши! — усмехаюсь её рассуждениям.

— Нет, ну на праздник-то можно! — позволяет она.

— Мамуль, поцелуй его! — прошу напоследок.

— Спит он уже, — отвечает она.

— А чего он так рано уснул? Днём не спал? — говорю с беспокойством.

— Ой, Ульяш! Отдыхай! Поцелую потом! — шебуршит сквозь помехи.

— Чего? — восклицаю.

— Говорю, поцелую! Пока! — повторяет она и звонок обрывается.

Мама сегодня «дежурит». Они со сватами всё время «сражаются» за то, кому выпадет шанс посидеть с малышом. Он у нас не капризный! Послушный и умный. Весь в папу. Одно удовольствие им заниматься. И я бы сама… Но сегодня никак.

Ресторан относительно новый. Им владеет друг Тисмана. Вообще, у него очень много полезных друзей. Зал под завязку! Но столик у нас самый лучший и самый весёлый. У меня день рождения. Будем гулять до утра!

Перед тем, как войти, я смотрю на себя в большом зеркале возле гардеробной. Верчусь перед ним, поправляю подол. На мне сегодня яркое платье цвета фуксии. Теперь я стригусь под каре, выпрямляю волнистые волосы. Ноги в туфлях на удобной танкетке. А губы подкрашены яркой помадой.

«Как куколка», — так сказал Марк.

Стоит войти, как мне машут от столика. Все уже в сборе, почти. Только нет Куликовых. Обернувшись, я вижу! А вот и они.

Кирилл в коем-то веке в рубашке, чуть расстёгнутой сверху. А Женечка в платье, как я. Только в цвет его брюк. Ей что ни одень, всё к лицу! И беременность Женю ничуть не испортила. Даже наоборот, придала ей какой-то особенной женской изюминки что ли…

— Ульян! — раскрывает ладони Кирилл, и ловит меня в свои тёплые руки.

Я жмусь к нему весело, чмокаю в щёку.

Марк, подошедший к нам сзади, берёт из рук Жени букет.

— Мне кажется, ваши отношения с этим мужчиной, — слышу я голос Тисмана, — Вышли за грань дружеских?

Женя вторит ему:

— Вот и мне тоже так кажется!

Они оба стоят и следят, как мы с Киром милуемся! Марк не знает о том, что у нас с Куликовым был очень короткий, но жаркий роман. А узнает, убьёт! Это точно. Он итак постоянно ревнует меня. И боится, что я изменю.

А вот Женька совсем не ревнует Кирилла. Я знаю, он любит безумно. Как Тисман меня…

Огромный букет отправляется к прочим. А мы с Куликовой сбегаем в туалет. Там, быстро справив нужду, мы становится рядом, у зеркала. Я поправляю чулки, а Женюша подкрашивает губки.

— Сегодня с утра с курьером пришёл громадный букет белых роз, представляешь? — бросаю я Женьке.

Она улыбается в зеркале:

— Дай угадаю? Даритель — Артур?

Я киваю:

— Ага!

— Представляю, как Тисман бушевал?

Я в ответ на это смеюсь:

— Тисман не бушует, он хмурится. А в глазах бегущей строкой: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?».

— Ой, Отелло недоделанный! — смеётся Женюша, — И что? Где твой бывший сейчас? Со своей вертихвосткой?

— Ну, насколько я знаю, — поправляю я волосы, и ободок в них горит от сияния страз, — Сейчас они врозь! Он вместе с сестрой колесит по гастролям.

— А любовница? — хмыкает Женя.

— Бросила, выгнал, сбежала, — загибаю я пальцы, — Не знаю! Какой-то скрипач у неё появился…

— Девчонка не промах! — бросает подруга.

— А то!

Вымыв руки и закончив собой любоваться, мы собираемся выйти.

Бросаю:

— А Леночка с бабушкой? — имея ввиду её дочь. Правда, Кирилл стал отцом добровольно. Как однажды хотел и Артур…

— Да, — Женя машет рукой, — Маме в радость!

«Радость», — в предвкушении думаю я. И так хочется с кем-то свою разделить.

— А я жду ребёнка, — шепчу я на ушко Женюше.

Она удивлённо вздыхает:

— Да что ты? Ульяшенька, солнце! Так рада за вас! Тисман знает?

— Неа, — сияю, как страз.

Мы решаем ещё задержаться в туалете. И в зеркале наши фигурки стоят, одна краше другой.

— А я вот второго пока не решаюсь. Кирилл очень хочет, — доверчиво делится Женя, — Говорит, что своих переправит сюда.

— А чего ты боишься? — шепчу.

— Мне контракт предложили, — произносит она.

— Женюр! — восклицаю.

Она стыдливо кусает губу, «съедая» остатки помады:

— Я думаю, может, в последний раз съездить на съёмки? Скучаю без съёмок, Ульян!

— А как же Кирилл? — возражаю, — А Леночка как?

— Я туда и обратно! — поджимает Евгения губы. Нет, она неисправима! Ей съёмки дороже семьи. Куликов снова весь изойдёт на говно…

— Ну, и где же на сей раз? — вздыхаю.

— В Париже, — мечтательно щурится Женя, глядя вверх, на резной потолок.

— Ты сказала ему? — я киваю на дверь.

— Неа, жду письмо от агента, — Женька опять извлекает помаду из сумочки.

— Ох, Куликов, Куликов, — я машу головой, — Снова птичка твоя упорхнуть норовит!

На пороге уборной появляется Ниночка, девушка Юрки:

— Вот вы где? Меня к вам направили! Говорят, сейчас будет сюрприз!

— Да неужели? — смеюсь я.

Обещанный мужем сюрприз. Не представляю, какой? Букет он уже подарил. Ресторан заказал. И серёжки на мне из набора.

Выйдя втроём, мы заманчиво машем ребятам. Ресторан оснащён большой сценой. На ней гаснет свет. А затем, в пылу ярких софитов, как джин из бутылки, возникает какая-то женщина. Я с трудом узнаю. Но, когда узнаю…

— Ева Польна, — шепчу я Женюре, и прыгаю.

Она хмурит бровки. Конечно, ребёнок двухтысячных! Её поколение этих песен не знает. А мы с Нинкой знаем и машем, когда Ева Польна приветствует нас.

— Дорогие друзья! — говорит её голос, знакомый мне ещё с юности, — Сегодня в честь дня рождения обворожительной Ульяны, я выступаю для вас. И первая песня, которую муж посвящает тебе, его Музе! Если знаете, пойте со мной!

Едва звучат первые аккорды мелодии, я узнаю её. Громко визжу от восторга! Мы втроём остаёмся стоять на танцполе. И к нам потихоньку выходят другие посетители ресторана. Я чувствую сзади объятия Марка. Он здесь. Он со мной. В моём сердце, в моей голове и в моём животе. Он повсюду…

Знала ли я когда-нибудь, что этот мужчина, который сейчас обнимает меня и поёт. Так как выучил песню! Что он станет кем-то настолько родным?

Когда это чувство возникло? Не помню! Но точно не в тот давний день, когда я пришла обсудить факт отцовства, а в итоге ему отдалась. И не после! Когда приходила к нему «за оргазмом», мотивируя тем, что такое полезно и мне, и ему. И уж точно не в тот раз, когда очередной крышесносный оргазм спровоцировал роды. Тогда я ругала его, на чём свет! И винила. Опять, во всех смертных грехах. А он уязвлено молчал и смотрел на дорогу.

Возможно, однажды, увидев его с малышом на руках? Или слушая, как он поёт ему песенку? Нет! Мы расписались не сразу. Сначала я просто ходила к нему с нашим сыном. А один раз оставила Генчика на ночь. Но при этом заснуть не смогла. Позвонила ему. Мы болтали с ним около часа.

Марк сказал:

— Я люблю вас обоих, безумно. И я буду ждать.

А потом он уехал. Всего пару дней. В другой город. И я поняла, что скучаю! Мне было так плохо одной, без него. А когда он вернулся, я снова пришла. И осталась. И Марк сделал мне предложение. Я согласилась, не думая.

Просто ответила:

— Да!

— Где, лучшее из времён, кажется, что оно только не здесь, не рядом,

— поёт Ева Польна.

И этот куплет, что звучит в микрофон, так созвучен сейчас с моим внутренним голосом…

— Мне, лучшее из имён трудно произнести, трудно, но очень надо!

И! Я не могу принять эту свою судьбу, если она с твоей не схожа,

И! Я не хочу отнять сердце твоё у тех, кто без тебя уже не сможет…

— Марк, — прижимаюсь спиной, глажу руки, которые нежно меня обнимают.

— С днём рождения, любимая, — шепчет на ушко.

— Спасибо, — роняю слезу.

А теперь я уверена, если когда-нибудь снова его потеряю, то просто умру. Если когда-нибудь сердце его перестанет стучать в унисон, то и моё остановится.

— Я знаю только лучшее в тебе!

Мне от любви не страшно задохнуться.

Мы наяву живём, а не во сне,

А я всё не могу никак проснуться.

Скажу «люблю» и это навсегда.

Пускай смешно, пусть надо мной смеются!

Рассыпаны созвездия-города,

И наши самолёты в небе разминутся…

— продолжается песня. Одна из любимых! Артур не любил Еву Польну. И злился, когда я пою.

Как же я благодарна ему за измену. За то, что ушёл, что избавил меня от слепой и ненужной любви. Он открыл моё сердце для нового чувства. Он дал мне свободу! И я не жалею. Ничуть не жалею, пожертвовав ею во имя семьи.