Без Артура одной в этом номере пусто и грустно. Я выхожу на балкон и вдыхаю пропитанный жаром, Дубай. Он нуждается во мне, безусловно! Но сейчас ему нужно побыть одному. Я должна отнестись с пониманием. Я должна чувствовать его потребности и следовать им.

Евке звонить не охота. Она итак уже закидала меня сообщениями! В мессенджере ещё осталась переписка с дядь Сашей. Последнее, что мы писали друг другу, это поздравления с новым годом. Да и то, обменялись открытками только! Он предлагал мне увидеться, но я отказалась. Сама не знаю почему. Раньше думала, что из-за мамы. Боль мешает. А теперь понимаю, что стыд.

Просто он жил вместе с нами так долго. За мамой ухаживал, когда она болела. Они были с ней не расписаны. И Евка ему пригрозила судом, если он не уйдёт. Евка очень боялась, что отчим станет претендовать на долю в квартире. А он бы не стал, мне так кажется. Слишком честный.

Дядь Саша ушёл, безо всяких претензий. И теперь мне неведомо, с кем он живёт.

Я набираю его на свой страх и риск. Совершенно не надеясь, что он отзовётся. Но дядь Саша берёт трубку сразу. Он такой же, как был! Хотя с момента смерти мамы прошло уже несколько лет. Круглолицый, заросший. Дрожащей рукой поправляет очки.

— Бэла, — улыбка трогает пухлые губы.

— Здрасте, дядь Саш! — говорю, ощущая, как сильно скучала по этому человеку. Почему не звонила ему? И не виделась с ним? Потому, что боялась, сестра будет против.

— Вы не заняты? — робко бросаю. Столько времени... Мы с ним чужими друг другу не стали. Но и родными наверное, быть перестали. А кто мы друг другу теперь?

— Нет, что ты, девочка! Я для тебя найду время всегда, — отвечает он, глядя в экран.

— А вы где? — вопрошаю. И вижу на заднем плане окно, вроде как первый этаж.

— Я дома у себя, — отвечает он, обводя смартфоном убранство маленькой кухни, — Вот, мне друг за бесценок продал, частный дом у него. Много здесь нужно менять. Ну а чем мне ещё заниматься на старости лет?

— А как же ваша дочь с внуками? — хмурюсь я, вспомнив, куда он планировал съехать.

Дядь Саша уклончиво машет рукой:

— Да господь ей судья!

— Вы поссорились? — предполагаю я.

— Мы с ней и не мирились. Я же ушёл от них тогда к твоей матери, так дочка меня ненавидит с тех пор.

Он вытирает слезу, он всегда был таким, очень слабым...

Вспоминаю, как он уходил, заверяя меня, что всё будет хорошо! Как дарил мне подарки на праздники. И называл меня «белый Бим, чёрное ухо», по-отцовски трепля за ушком.

Боль настигает так резко. И я ощущаю, как слёзы туманят глаза:

— Вы простите меня, дядь Саш, — произношу я дрожащим голосом.

— Эй, ты что, девочка? Да за что мне прощать тебя, а? — восклицает он.

— За всё, — я шепчу, прикрывая глаза.

— Прекрати! Ты ни в чём не виновата передо мной, слышишь?

— Я должна была сделать хоть что-нибудь...

— Господи, что ты могла? — он вздыхает, — Я не серчаю на Еву, ей было так надо. А значит, так тому и быть. Да и нет худа без добра! Погляди, какой у меня здесь уют?

— Вы один там живёте? — рискую спросить.

— Я? Живу-то один, но приходит ко мне одна женщина. Знаешь, никто не сравнится с твоей матерью. Мать твою я любил! А теперь...

Мы говорим о нём, о его новой жизни за городом. О старости, которая подкралась незаметно. О пенсии, которую он получает исправно. А ещё о собаке, которую он недавно завёл.

— Дядь Саш, — совершаю попытку дознаться, — А мама никогда не говорила вам, кто мой отец?

Он вздыхает:

— Нет, девочка. Я и не спрашивал! Знал, что больно ей об этом говорить. Вероятно, любила его очень сильно. А я лихо будить не хотел.

— Жаль, — улыбаюсь с печалью.

— А ты-то как там? Ты где? — он надевает очки, приближает к экрану лицо.

Я говорю ему, где я. В Дубае. Делюсь новостями и чувствами. Дядь Саша кивает:

— Я рад за тебя! Вот только скажи мне, — взволнованно щурится он, — Этот скрипач твой...

— Он пианист, — поправляю.

— Ой, прости! Пианист. Так он любит тебя?

— Да, Артур очень любит меня, — улыбаюсь, — Мы скоро поженимся!

— Ну, это самое главное! — выдыхает дядь Саша, — Очень трудно жить с тем, кто не любит. Вот я хоть любил твою мать, но всегда ощущал, что в сердце у неё другой человек. И тяжело мне было от этого. И горько.

— Нет, Артур не такой! — возражаю, — Он искренний!

— Ну, хорошо, — отвечает дядь Саша, — Я очень хочу, чтобы ты была счастлива, девочка. Жизнь коротка, чтобы тратить её на того, кто тебя не достоин. Ты очень ранимая, добрая! Я... Я всегда это знал. И скучал по тебе!

Мои губы дрожат. И охота прижаться к широкой и мягкой груди дяди Саши. Он сейчас далеко-далеко, за тысячу километров от меня. Когда рядом была, не хотела. А сейчас так бессильно хочу...

— Я тоже скучаю по вам, — говорю.

— Когда вернёшься, в гости приходи! — зазывает с улыбкой, — Я тебя с Бимкой своим познакомлю! Эй, Бим? Спит, наверное.

— Белый Бим, чёрное ухо? — смеюсь.

Дядь Саша кивает:

— Хотел, чтобы рядом был кто-то родной.

Я вытираю слезу со щеки:

— Я приду, обязательно.

Мы прощаемся. Он говорит, что посмотрит трансляцию. Я напоминаю ему, что Артур — пианист.

— Доброй ночи, дочка! — произносит дядь Саша.

— Доброй ночи, пап, — вырывается то, что всегда не решалась сказать.

Вижу, как рот его плотно смыкается, губы дрожат. Он кивает с улыбкой, пытаясь скрыть слёзы. А я нажимаю «отбой».

Нужно будет непременно познакомить его с Артуром. И Еву с Артуром. И всех помирить! Пускай хоть на свадьбе моей не враждуют. И в счастливейший день в моей жизни побудут семьёй...

В дверь стучат. Я подрываюсь! Мечусь по номеру. Это Артур! Это он. А у меня так не убрано. Вещи валяются. Ещё со вчера, когда я исступлённо искала кольцо. Даже табличку на двери повесила, чтобы уборка в мой дом не пришла.

— Я сейчас! — кричу.

И открываю ему, чуть запыхавшись. Но улыбка сползает с лица. Это не он. Это Август. Тот самый скрипач из Чехии.

Я удивлённо смотрю на него, позабыв, что халат нараспашку. Он деликатно отводит глаза от кусочка пижамы, который торчит.

Запахиваюсь и крепко держу на груди махровые полы халата.

— Август? — вопрошаю.

— Добрий вечер, Бэла! — кивает учтиво, — Простить меня за столь поздний стук в дверь. Я забилъ! Я вчера обнаружить один важный вещь, на сидении после экскурсия. Вероятно, он ваш?

Август разжимает кулак. На ладони кольцо. Я смотрю на него и не верю:

— О, господи!

— Это же ваше кольцо? — уточняет.

Но вместо ответа я уже не могу сдержать слёз. Я не верила, что увижу его ещё раз. А оно вернулось ко мне! Вернулось...

— О, Бэла, не плачте, пожалуйста!

Я хочу его взять, только пальцы дрожат. Тогда Август сам, улыбаясь, берёт мою руку. И одевает кольцо, не на средний, куда оно в самый раз, а на безымянный палец, где оно чуть большое.

— Просторный слегка. Его нужно шуть-шуть подогнать по размеру! Самую малость. Чтобы не терялось больше, — улыбается Август и всё ещё держит в руке мои кончики пальцев. Те остро пульсируют. То ли от близости этой чужой, незнакомой руки. То ли он тяжести вновь обретённого счастья.