Когда возвращаюсь на кухню, то мама уже подготовила мне «угощение». Я закатываю глаза и кошусь на стакан с содержимым зелёного цвета:

— Мам, ты опять со своими смузи?

Мама всерьёз озабочена тем, как я питаюсь, как сплю и как выгляжу. Кажется, она в детстве не так заботилась обо мне, как сейчас.

— Так, а ну пей! — гневно цокает, повернувшись ко мне от плиты.

Я сажусь и, отставив стакан в сторону, тянусь за тортом. Мой излюбленный Санчо! Уже порезан на кусочки. Один из которых беру.

Мама тут же его отбирает и возвращает обратно стакан:

— Торт после смузи!

Я с мучительным вздохом смотрю на неё:

— Ма, ну я ж не ребёнок?

— А кто ты? — вытирает она мои пальцы салфеткой. Те извазюканы в креме.

Тут же, оставив готовку, садится на стул и без зазрения совести ест мой кусочек торта. Мне назло!

— Вообще-то это для меня принесли, — напоминаю, берясь за стакан. Сперва нюхаю. Запах в целом съедобный…

— Ну, Марк же не знал, что ты в положении, — язвительно хмыкает мама, — А иначе бы принёс тебе что-то полезное. Орехи, к примеру! Изюм, курагу.

Я, отпив глоток смузи и покривившись для вида, продолжаю тянуть по глотку.

— Ой, да не морщись ты так! Там морковка, авокадо, да ещё и банан! Всё полезное, всё для ребёнка, — отвечает мамуля, поедая мой торт.

Я вздыхаю. Она между тем, «деликатно» возвращается к теме осведомлённости Марка:

— И когда ты собираешься ему сказать?

— О чём сказать? — тяну время.

— Ульян! — возмущается мама, плюнув на столик тортом.

Я смеюсь:

— Никогда.

— Ну, не дури! — злится она, — Всё равно же узнает.

— Чем позже, тем лучше, — отвечаю серьёзно.

Ромашки, которые он подарил, распушились, отогрелись, и выглядят так, будто бы только что с поля. Хотя на улице мокрая зима. Снег тычется белыми хлопьями в стёкла.

Январь на исходе. Животик уже слегка выпирает. Но в свободной одежде не видно пока. Вот я и ношу свободное, как минимум на размер больше, чем нужно. Благо, сейчас оверсайз в моде!

— Ну, ты же запишешь его отцом? — уточняет мамуля.

— Не знаю, — пожимаю я плечами, — С какой это стати? Мне от него ничего не нужно. Я рожу для себя.

— Для себя, ну, понятно, — машет мама рукой, — Я имею ввиду, алименты? Не нужно тебе, о ребёнке подумай. Тисман — денежный мужик, щедрый. Не поскупится!

— Я же сказала, мам, — начинаю я злиться, — Мне от него ничего не нужно!

— Вот же упёртая! — цокает мама, доедая второй по счёту кусок.

— Папе оставь, — говорю.

— Чего папе оставить? — уточняет вошедший на кухню отец.

Лысина от света лампы сияет, на кончике носа очки.

— Тортик, папуль! — предлагаю ему.

Папа гладит животик. Тот у него, навскидку, тянет на шесть месяцев примерно. Скоро сравняемся!

— Это кто ж такой щедрый? — окинув взглядом «дары», уточняет папуля, — Артур, али Марк?

— У нас и ещё один кандидат имеется нынче, — мама с ехидцей косится, — Кириллом зовут. Новый Улькин начальник.

— Ох, сердцеедку вырастил, ты погляди! — шутливо журит меня папа.

Я по-детски краснею. Мы с мамой не стали ему говорить про нас с Марком. Он думает, я «отомстила» Артуру. Ни к чему папе знать! А то ещё удар хватит. Он и так тяжело перенёс обе новости. Одну — от расстройства. Другую — от радости. Что станет дедом, воспринял в слезах.

— Ну, а то! — подхватывает мама, — Замужем за одним, ребёночка ждёт от другого, а глазки третьему строит!

Я окончательно заливаюсь краской. Допив смузи, встаю:

— Да ну вас! — и, прихватив кусочек торта, ухожу в свою спальню.

Здесь всё как в детстве. В углу колыбельная. В ней плюшевый мишка, зайка с бантиком на ухе. Я сажаю пчелу, принесённую Марком. Машинально берусь за деревянный край и начинаю качать.

— Баю, баюшки, баю, не ложися на краю, — вырывается тихо.

Усмехаюсь самой себе. Как жить? Не представляю! Но знаю одно. Я рожу малыша. И я буду любить его сильно. У него будут чудесные дедушка с бабушкой. Двоюродный братик и дядя. А папа? Ну… Как повезёт.

Смартфон на тумбочке пиликает. Я беру его в руки. Вздыхаю.

Марк пишет:

«В камерном театре идёт «Холстомер». Ты не хочешь сходить?».

Знаю этот спектакль. Была на нём как-то с Артуром давным-давно. Плакала, помню. А он не смотрел! Слушал звуки. Сказал мне потом, что озвучка была бездарная.

«А когда?», — уточняю.

Хотя не пойду. Ведь знаю заранее! Так зачем тогда спрашиваю? Чтобы не отказывать сразу. Всё-таки, Марк озаботился. Тортик принёс.

«В эту субботу», — пишет он вскоре.

Я сажусь, прячу ступни под себя. Я так много раз думала, как расскажу ему правду. Конечно же он не оставит меня! Но хочу ли я этого?

«Я подумаю», — пишу.

Я скучаю по нам прежним. По «Тисман Паблишинг», в котором работала с юности. По нашему коллективу, где каждый старался как мог! По тому времени, когда могла войти в кабинет Марка. Шутить, улыбаться ему…

Злость улеглась, но обида осталась. «Питер Ко» не заменит мне этого! Слишком срослась я с издательством. До такой степени, что как-то раз увидав Веронику в бассейне, пустила слезу. Я же терпеть не могу Веронику Беляеву! А вот увидела и накатило.

«Извини, в субботу не смогу. Занята», — пишу Марку.

Концерт в филармонии тоже в субботу. Липницкий заявлен как «гвоздь». Думаю, может, сходить? Подарить ему каллы? Мы не виделись с ним с той встречи в кафе. Когда я ушла, объявив об аборте. Филармония, очевидно, не в курсе того, что маэстро с душком. Их кассирша звонила, сказала, что мне, как обычно, отложит билеты в партер.

«Жалко, хороший спектакль», — пишет Марк.

«Жалко у пчёлки», — хочу написать. Неужели, он думает, это в порядке вещей? Что можно загладить вину вот так, пригласив меня в театр?

«Как-нибудь в другой раз», — выбираю нейтральную форму.

То, что случилось, уже не стереть. Он прав, что малыш ни при чём! Ребёнок не виноват, что его отец поступил со мной так… отвратительно. И теперь каждый раз, видя Марка, я представляю себе во всех подробностях, как это было. Как он меня… Сколько раз? И в каких позах? И этот стыд, этот жуткий немыслимый стыд вынуждает меня избегать его взгляда.

«Ромашки не успели замёрзнуть?», — пишет, снабдив сообщение смайликом.

Ромашки. Я шумно дышу. Луна между шторок глядит на меня с укоризной. Устав сидеть, отправляюсь на кухню. Мамуля с отцом смотрят телик в гостиной. Оставленный мамой свет над газовой плитой превращает кухню в уютный кокон.

Я делаю фото ромашек. Красивые, правда! Невинные, нежные. Совсем не такие, как я.

«Спасибо», — пишу. Отправляю ему фотографию. Хочу написать, чтобы больше таких не дарил. И вообще! Не приходил. Мне не радостно видеть его. Слишком больно…

«Я рад, что тебе нравится», — пишет Марк.

Рад он! Подумайте только?

Я глажу живот. Спать не хочется. Мысли блуждают в моей голове, как шальные. Кирилл ведь тоже не в курсе, что я в положении. Это пока он любезен со мной. Даже кажется, слишком! А вот узнает, и тоже поставит крест на мне, как на женщине. Ну, кому охота воспитывать чужого ребёнка? Кому-кому? Липницкому! Сам предложил. Только я не хочу.

Так что, при всём богатстве выбора, мне суждено быть одной.

Пишу сообщение:

«Извини, Марк, я спать», — и выключаю звук.

Мелкие, яркие, буйные «солнышки» белых цветов смотрят в разные стороны. Я вытягиваю из букета самую ближнюю ромашку. Начинаю отрывать лепестки, про себя говоря: «Любит, не любит, любит, не любит…».

На третьей, когда лепестков на столе уже целая горка, в проёме кухонной двери появляется мать.

— Ты чего истребляешь цветы? — отбирает последний.

— Подожди! — возмущённо встаю, сосчитав лепестки.

Вот же чёрт! Опять выпало «любит».

— Как ребёнок, ей Богу! — вздыхает мамуля, бросив в урну три стебелька, — На кого хоть гадала? — уточняет, присев к столу.

Я машу рукой:

— Какая разница?

Мама же, вынув из вазы одну, принимается рвать лепестки.

Я смеюсь.

— Не мешай! — отзывается мама, шепча заклинание всего из двух слов.

— Любит! — произносит она, наконец, дойдя до финального лепесточка.

— Ну, а ты на кого? — вопрошаю.

— На отца твоего, на кого же ещё? — отвечает она. И мы обе смеёмся.