От дубайцев пришёл официальный ответ. «Пианист, лауреат международных премий и конкурсов, а также артист России, Липницкий Артур Яковлевич с выступлением длиною в три композиции, будет добавлен в программу музыкального фестиваля».

Потрясающе! Разве я не об этом мечтал? Разве не должен я прыгать от счастья? Только вот что-то не хочется. Сам не пойму, почему.

Вот у Витьки сижу. Думал, он что подскажет! Друг, с которым мы знаем друг друга ещё с института, весьма переменчив. Когда вдохновение есть, Витька жив. Он общается, пьёт и ебёт всё, что движется. Но когда вдохновения нет, Витька в буквальном смысле умирает. Он может целыми днями не есть. Неделями не пить спиртного вообще. И не трахаться месяцами! Так, что всё уже мхом покрывается всюду. И в такие периоды лучше к нему не ходить.

Но мне повезло. У него благотворный момент. Витька творит, он живой. Даже слишком! Весь в краске, в штанах, тоже «красочных». По квартире разбросаны вещи, не только его, но и в том числе женские.

Как узнал про меня, тут же выгнал всех баб. И теперь распивает коньяк на двоих. Тут не много! Сегодня мать ждёт на ужин. Так что я вынужден пить по чуть-чуть.

А Витёк не стесняется. Он у себя дома! Ему не перед кем держать отчёт. Родители живут отдельно. Эту квартиру снимает. А женщины нет. В смысле, нет постоянной. Вот как раз об этом мы с ним и спорим сейчас.

— Как ты можешь без баб обходиться? — интересуюсь, ставя рюмку на стол.

— Почему же без баб? — смотрит Витька, — Я ж не импотент! Так, секса в моей жизни хватает.

— Ну, сексом единым сыт не будешь, — говорю, бросив в рот колбасу.

Вместо закуски Витёк берёт сигарету:

— А что ещё с них взять? Только трах-тебидох и приплод, если надо.

Такая его простота в отношении женщин коробит даже меня. Хотя я ведь мужик!

«Вжик-вжик», — как бы сказала Ульяна.

— Ну, любовь там, привязанность, — говорю.

Витька тычет в меня сигаретой. Табачный дым вынуждает меня закурить.

— Вот эта херня обычно всё портит, — эмоционально хрипит в мою сторону, — Как только привяжешься, знай, тебе кранты! Я избегаю привязанностей. Только чую, влюбляюсь в кого-то, сразу ищу в ней изъяны.

— И что, получается? — хмыкаю я удивлённо.

— Всегда! — издаёт он смешок, — Вот, к примеру. Недавно мутил с одной юной девой, моделью. Красооотка, каких поискать! Я её, рисовал, кстати, голой. Посмотришь потом. Ну, так вот! Пока трах-тебидох, все дела, я держался. Но как только она начала эти глупые вопросы транслировать. Ну, знаешь, мол: «Кто я тебе?», или «Куда движутся наши отношения?». Я понял: «Пора».

— Ну, и что же ты сделал? — мотаю на ус.

А Витёк продолжает делиться со мной простодушно своими «секретами»:

— В тубзик зашёл сразу после неё! Ну, как она по-большому сходила. Ты прикинь, модельки те ещё засранки? И воняет их дерьмо не Шанелью, а просто дерьмом. Как у нас!

Он смеётся.

— Ну, так себе способ, — бросаю.

Мы с Улькой когда жили, столько раз «догоняли» друг друга. И даже смеялись по этому поводу. Чёрт! Жалко вспомнить. Смеялись всё время, шутили друг над другом. И было так весело, так хорошо…

— Ну, или вот, например, — продолжает Витёк, — Недавно одна бизнес-леди была. Возрастная немного, но пылкая! Ну, меня поначалу она забавляла как раз своим опытом. А потом начала предъявлять. Мол, где был? С кем встречался? Чего-то я должен был ей объяснять. Я решил, что пора!

Усмехаюсь:

— Только не говори, что ты спрятался в тубзике, чтобы застать весь процесс, так сказать?

— Фу! — морщится Витька, — Ты за кого меня держишь? Я ж не из этих! Ну, как их там… Вот! Я просто однажды лежал и смотрел ей на спину. А там, чёрт возьми, столько родинок. И даже не родинок, этих, ну как их зовут? Бородавок, наверное! А на одной из них волос такой, настоящий и жёсткий. Я дёрнул, а она как проснётся и как заорёт. В общем, снился мне долго потом этот волос. Бррр! — дёргает он плечами, как будто прямо сейчас его видит.

Я хмыкаю:

— В целом, неплохо. Но тоже не факт.

Вспоминаю Белкину спину и попку. Кожица белая и родинки редкие. Как-то однажды заметил одну на её ягодице. Сказал! Обещала провериться у дерматолога. Кстати, стоит спросить, не забыла ли…

Мы сидим ещё где-то полчасика. Витька в стельку. А я ничего, бодрячком!

— Ну, ладно, — треплю друга за спину.

— Ты это, давай, привези мне магнит! — напутствует он, — Сделай там всех, Мастроянни!

— Мастроянни актёром был, — напоминаю Витьку.

Он машет рукой:

— Один хрен, элита!

На улице свежо и немножечко сыро. Зима отступает. Но это ещё не конец. Интересно, как будет в Дубае? Там ведь круглый год лето, пески. Да, наверное, всё-таки, Белку возьму. Не хочу один ехать. Конечно, я не один, я с командой. Со своим скрипачом, дирижёром своим. С концертмейстером, даже с гримёром. В общем, почти как звезда!

На днях меня снимут для сайта и для газеты. Теперь я — гордость нашего города. Да что там города. Гордость страны! Как в старые добрые «предпандемийные годы». Мэр города выделил нашей команде бюджет на поездку. И с той стороны перепало. Так что своих много тратить не буду. Вот только Белке билеты куплю…

Мама встречает с порога. Мясные запахи вьются вокруг меня, зазывая на кухню. Я понимаю, что ел слишком мало. А выпил достаточно! Мать, тут же унюхав пары, укоряет меня:

— Артюшенька, пил?

— Ну, мы же с Витьком посидели немного, — разуваюсь.

— А мы уже ждём тебя с ужином, — вдохновляется мама.

— Мы? — замираю с одним наполовину снятым ботинкам. Второй падает на бок.

Неужели, Ульянка вернулась? Захотела со мною в Дубай? Передумала! Может быть, Тисман ей что-то сказал, или сделал, и чаша весов перевесила?

Тут из-за угла, за которым находится кухня, выходит смущённая Бэла. На ней тёмно-синее платье. Я, кажется, видел его.

— Бел…, - собираюсь назвать её Белкой, но при маме стесняюсь, — Бэл, что ты делаешь здесь?

Она улыбается, заправляет за ушки свои ровные волосы:

— Это Ида Карловна меня пригласила. Я помогала ей ужин готовить.

— Бэла чудесно готовит. Она молодец! — распинается мама.

И чего меня так раздражают её поощрения? Вот Ульяну она не любила. И это во мне вызывало протест. Мальчишеский, глупый протест! И хотелось быть с Улей. А с Белкой, при маме… Есть в этом какое-то противоречие. Странное чувство, что всё это как-то неправильно, криво, как будто навязано кем-то. Не я выбирал! За меня.

— Ну, что? За стол? — поторапливает мама.

— Да, — говорю, — Сейчас руки помою!

На столе всевозможные яства. Вино. Разносолы. Даже бутерброды с маслом и красной икрой.

— Ну, вы, девчонки, расстарались, конечно, — смеюсь я, садясь на тот стул, где обычно сижу.

А тот, где обычно сидела Ульяна, уже занят Бэлой. И мне почему-то от этого так неуютно и тиско. И хочется встать и уйти!

Я открываю вино, разливаю его по бокалам. Мама сегодня в ударе. Всё говорит и говорит. Сперва об отце. О том, как бы он мною гордился. Не уверен, признаться! Он никогда не хвалил, просто кивал в знак одобрения. Со мной он был сдержан. А я так нуждался в его похвале…

Белка краснеет. Ещё бы! Первый раз мы вот так, у меня.

— Мам, ну хватит меня нахваливать, как будто я лошадь!

— Ну, почему лошадь, милый? — тянется мама ко мне через стол.

Я беру её руку, сжимаю.

— Ну, почему я не могу похвалить своего сына? Порадоваться за него, наконец? Вот видишь, ты смог! Ты добился. И это — начало большого пути.

А мне это видится так, что я где-то в середине. Начало было там, с Улей. С ней же я пережил свои взлёты, падения. А теперь по прямой, сам не зная, куда эта линия выведет…

— А я была уверена, что так и будет, вот только сглазить боялась, — тихо делится Белка.

Я усмехаюсь:

— Ну не сглазила ведь?

— Потому, что молчала, — смотрит она на меня, — Счастье любит тишину.

— Поддержу! Очень верная фраза, — мать опять поднимает бокал.

— Мамуль, а может, тебе уже хватит? — считаю в уме, сколько выпила мама. Она же обычно не пьёт. Так, пригубит немного. А тут, осушила до дна! И уже не впервые.

— Артур, ты какой-то совсем не весёлый? — пытается Бэла отвлечь.

Коротко хмыкаю:

— Сам не пойму.

— А вот я понимаю! — тут же находится мама, — Как говорил Фридрих Ницше: «После опьянения победой возникает всегда чувство великой потери». А это победа, сынок!

Я киваю и пью. Ницше, пожалуй, был прав. Вот только чувство потери касается вовсе не музыки.

Когда завершается ужин, то я выхожу на балкон покурить. Белка помогает маме на кухне. Но та отправляет её, «посмотреть», как там я.

Она, кутаясь в куртку, становится рядом со мной. Кладёт на плечо невесомую руку:

— Ты как?

Пожимаю плечами, отчего её рука соскальзывает:

— Нормально. Устал.

— Ну, тогда я домой? — произносит она.

Я хмурюсь, едва не сболтнув: «Ну, естественно». Неужели, она думала, что я предложу ей остаться здесь на ночь? И спать на постели вдвоём, где мы спали с Ульяной. Только с Ульяной и больше ни с кем!

И теперь, Боже мой, только в этот конкретный момент, понимаю… Я никогда не смогу привести сюда Бэлу. И никого не смогу. Эта кровать, наше любовное ложе, оно как оставшийся памятник нашей любви.

— Да, бельчонок, езжай. Я тебе такси вызову. Я бы отвёз, просто выпил.

— Не волнуйся, любимый, я справлюсь, — она прижимается тёплой щекой к моей правой руке, — Поцелуй меня только сейчас, а то я при маме стесняюсь.

«Мама?», — опасливо думаю я. Она называет её просто «мама». Уже?

Подавляю в себе эту глупую ревность. Ведь у Белки нет мамы! Да как я могу?

Повернувшись, ловлю её губы своими.

— Воняю же, — морщусь я, чувствуя дым сигарет.

— Пахнешь, — Бэла тянется ближе, теснее, желая углубить поцелуй.

— Поедешь со мною в Дубай? — предлагаю, поддев её талию и понимая, что это желанное тело не хочется здесь оставлять.

— С тобой на край света, — шепчет она, трогая нежной ладошкой мою колючую щёку.