Даже после работы, я неустанно рисую. Почему-то похожесть Кирилла на Бусю так вдохновила меня. И столько новых мыслей появилось для сценок пчелиных. Вот, например! Уся знакомит Кирилла… Точнее, Бусю! Со своими родителями. Папа у Уси такой, большой и добродушный пчёл с густыми усищами. А мама, весёлая пчёлка, с чёлкой торчком.

Хихикаю и прорисовываю ту самую чёлку. Интересно, а какие родители у Буси? Точнее, у Кирилла. Наверное, он похож на отца? Представляю их тоже весёлыми, добрыми. Кто-то из них — непременно в очках. Может, оба!

Хмыкаю, подумав, а выпадет ли мне шанс с ними познакомиться? Так не хочу выдавать желаемое за действительное. Ведь я ещё не остыла от брака с Артуром. От предательства Тисмана. Не хочется ставить заплатки на прежние раны. Но Кирилл не заплатка! Он хороший. Он — друг. Пока друг! Но из дружбы вполне может вырасти что-то большое и очень приятное…

Мама на кухне готовит. А папа в зале смотрит телевизор. Его любимый канал про рыбалку. Моцарт в лежанке, наверное, спит.

В дверь звонят. Мама с кухни кричит:

— Уль, открой!

Отца всё равно не допросишься.

Я иду открывать. Скорее всего, это соседка. Они с мамой ходят друг к другу. То за сплетнями свежими, то за куском пирога.

На коврике возле двери стоит чей-то пакет. Сперва вижу его. Затем обувь. И по ней узнаю Марка Тисмана.

Меня как молнией пригвождает к полу. Ведь в коридоре коляска! А в комнате детские вещи, игрушки. Мама там вяжет пинетки. О, боже ты мой!

Сую руку в карман безразмерной пижамы. Авось, не заметит, что под ней проступает живот?

— Уля, — произносит он моё имя с какой-то вопросительной интонацией.

— Марк! — восклицаю, — А… Что-то случилось?

— Нет… Ээ, — тянет он время, — Точнее, да! Кое-что.

Я веду плечами. Прислушиваюсь, не метнётся ли мама сюда и решит пригласить его в гости. Но у неё сейчас руки в фарше котлетном, и это мне на руку.

— Прости, пригласить не могу. У нас папа болеет. Простыл! — да простит меня папа.

Марк с волнением хмурится:

— О, это плохо! А ты? Ты себя… бережёшь?

— Ну, — пожимаю плечами, — Как видишь.

Он обводит глазами меня сверху донизу. И, мне кажется? Или он взглядом «застрял» на моём животе?

— Тогда можно тебя… на полслова? — кивает себе за плечо, предлагая мне выйти к нему на площадку.

— Сейчас, подожди! Я куртку накину, — прикрыв дверь и дрожа, я хватаю пальто. Чем больше одежды на мне, тем меньше риск, что заметит.

Выхожу, закрыв двери. Чуть не споткнувшись об оставленный им на пороге пакет. Он подарочный. Что там? Очередная безделица? С целью унять своё чувство вины?

— Это мне? — уточняю зачем-то. Конечно! Кому же ещё?

Только Марк отвечает загадочно:

— Ну, не совсем.

В пакете коробка. Не слишком большая, но всё-таки. Достав её, вижу… Оленя?

— Это жираф, — уточняет Тисман, — Он интерактивный. Движется, хвостиком машет, ещё умеет говорить. Я пока не включал…

— Марк, кому это? — перебиваю его.

Он замолкает и смотрит пронзительно:

— Нашему ребёнку.

Я задыхаюсь. Возвращаю коробку обратно в пакет и сую ему:

— Ты… Ты издеваешься?

Может быть, он с ума сошёл? И решил подшутить надо мной таким образом.

Сглотнув, он мотает головой. Сегодня без шляпы. И чёлка спадает на лоб. Отрастил, растрепался. А, может быть, имидж сменил?

Только мне всё равно:

— Забери это, пожалуйста, и уходи! — говорю ему.

Марк шумно дышит:

— Ульян, а как долго ты планировала это скрывать от меня? Неужели, ты думала, я не узнаю?

Я пячусь от него, прижимаюсь к дверям своей квартиры. И сейчас даже они меня не спасут! Он ворвётся туда, он увидит всё разом. И коляску, и детские вещи…

Запахиваю пальто на себе. Как будто он станет меня раздевать, желая убедиться в своей правоте.

— О чём ты? — шепчу я.

Он смотрит всё также пронзительно. Прямо в глаза. И роняет:

— Не ври мне, Ульян.

Вдруг меня берёт злость. Он пришёл в мой дом! Я его не звала. А теперь он меня обвиняет во лжи, что-то требует…

— Знаешь что, — набираюсь я сил, — Я тебе ничего не должна. Это было моим решением, и только моим. Ты не имеешь никакого отношения к этому, понял?

— Имею, — стоит на своём.

Он значительно выше меня, особенно сейчас, когда я в домашних тапках. И как будто раздался в плечах. Или мне кажется? Просто его сейчас на этой площадке, так много. Что некуда спрятаться! Скрыться. Сбежать…

— И что же ты ждёшь от меня? — выпрямляюсь, уже не таясь. И, вздёрнув кверху подбородок, делаю шаг к нему навстречу.

Марк сглатывает, я слышу и вижу, как он не решается высказать вслух. Но всё равно произносит:

— Я буду участвовать в жизни ребёнка.

Этот уверенный тон вызывает усмешку:

— Не будешь!

— Ульяна, я…

— Марк! — осаждаю его, — Я рожаю его для себя! Вот и всё. Это мой, и только мой собственный выбор.

— Ты хочешь сказать, у ребёнка не будет отца? — он до сих пор держит руки в карманах. Интересно, сжимает ли их в кулаки?

— Почему же? — с язвительной миной, цежу, — Ты настолько во мне не уверен? А я вот уверена, что встречу достойного и честного мужчину. И он полюбит меня и моего малыша.

— Такого же честного, как твой бывший муж? — усмехается Тисман.

Мне становится гадко. И хочется с силой толкнуть его в грудь:

— Ты хочешь сказать, что я неразборчива в связях? О, да! Я неразборчива! Я доверилась одному человеку, пришла к нему домой, имела неосторожность глотнуть спиртного. А он только этого и ждал! И…

Осекаюсь, подумав, что соседям вовсе не обязательно знать обо всём.

— Знаешь, что Марк? Я надеялась, что ты отстал от меня, наконец.

— Отстал? — уточняет он, хмуря брови.

— Остыл, отстал, отлепился, — пожимаю плечами, — Все эти твои подарки, цветы, предложения встретиться. Всё это меня напрягало! И я отчаянно верила в то, что к моменту, когда ты узнаешь, я буду тебе безразлична. Так же, как ты мне сейчас!

Я вижу, что последняя фраза причиняет ему боль. Но мне удивительным образом хочется сделать больнее. Как будто, сказав ему это, сумею отвадить его навсегда.

— И если ты думаешь, что наличие ребёнка изменит что-либо, то ты глубоко заблуждаешься, Марк.

Он, наконец, вынимает ладони и трёт свой высокий, усеянный хмурыми складками, лоб:

— Я хочу помогать, я имею на это права.

— Ах, ты права предъявить заявился? — дышу глубоко, только пульс продолжает стучать, как взбешённый.

— Не предъявить, а напомнить. Я отец, Уль! Ты не можешь лишить меня этого.

Пожалуй, он прав! Для предъявителя прав он звучит слишком жалко, просительно. И я ощущаю себя «на коне».

— Моему ребёнку не нужен такой отец, — выделяю я слово «такой», — Будь уверен, я найду ему лучше.

— Ты жестока, Ульян! Ты опять говоришь от лица малыша. Пусть он выберет сам, когда вырастет, нужен ему такой отец, или нет. А уж я постараюсь его убедить, — губы Марка дрожат, он на взводе.

Кажется, не будь я беременна, он бы точно ударил меня. Ну, что ж! Воспользуемся своим положением. И «добьём» эту цель.

— Убедить? Ты серьёзно? — усмехаюсь в ответ и пускаю «контрольный», — Учти, если ты со своей стороны заявишь права на ребёнка, то и я заявлю. На тебя! Мне не составит труда доказать, что случилось. Ведь ты дорожишь репутацией, Марк?

На лице у него ничего не меняется. Губы сомкнуты в линию. Только глаза продолжают смотреть на меня так, что больно. Уже не ему! Больно мне…

— Хорошо, — говорит он.

Пожимаю плечами:

— Что именно?

— Я понял тебя, Ульяна, — хриплым голосом отвечает он.

Снова суёт руки в карманы. И уже собирается вниз.

— Забери, пожалуйста, своего оленя, — вкрадчиво говорю ему в спину.

— Это жираф, — спокойным, лишь только с виду, тоном, поясняет он.

— Мне от тебя ничего не нужно, — машу головой.

Он усмехается:

— И всё же.

Пакетик с игрушкой стоит на площадке. А Тисман решительно шагает вниз. Меня накрывает слезами не сразу. И я понимаю, что эту игрушку его не возьму ни за что! Что теперь всегда она будет напоминать мне об этом нашем разговоре. И о том, что он был в моей жизни.

Нет, конечно же, я не пойду ни в полицию, ни в прокуратуру. Я не безумная! Просто хотелось его наказать. Этот ребёнок ему, как подарок. С какой такой стати он вздумал его получить? Мне не за что его благодарить. И одаривать не за что.

В конце концов, не важно, кто отец. Отец — не тот, кто зачал, тот, кто вырастил! Может быть, моему малышу не повезло с первым. Но вот со вторым повезёт, я уверена в этом. Ведь должен же быть и на моей улице праздник? И я не про Хэллоуин, со страшными масками и скелетами в каждом углу. Я про нормальную жизнь, про любовь и про верность.

Вытерев слёзы со щёк рукавом, поднимаю лицо к потолку:

— Я прошу! Неужели, так много?