Нельзя сказать, чтобы Достоевский был первым, кто связал тему «раздавленного человека» и его трансформации в животное. Апулей в «Метаморфозах» описывает превращение гражданина Рима – Луция – в осла[99].

С моей точки зрения, Апулей описывает превращение именно как имперфекционизм, то есть именно как понижение уровня «человеческого». И совсем неслучайно животным выбран именно «осёл», то есть прямая противоположность «человека разумного». Если у Достоевского герой хочет превратиться в «мышь» или «насекомое» от безвыходности, то у Апулея – от «любовной невоздержанности».

Конечно Римская империя II в.н. э. – это не Российская империя XIX в.н. э.. И, конечно же, герой «Записок из подполья» или «Бедных людей» – это не римский гражданин из знатного рода.

Конечно, для героя Апулея превращение в животное (первоначально планировалось – в птицу) – это залог неразлучности с любимой Фотидой. Луций сам жаждет скорейшего превращения.

Совсем другой ход мы находим – у Достоевского. Герой «Записок из подполья» хочет обратиться в насекомое от безвыходности и от отчаяния. Однако одну общую у них черту мы всё-таки не можем не заметить. Суть её в том, что и Санкт-Петербург, равно как и Рим (их нравы), доводят человека до животного состояния. В каком-то смысле, герой Апулея снимает с себя «человеческую ответственность», передавая события (нравы и быт Римской империи) от другого «лица» – осла. Но в то же самое время, не может не бросаться в глаза и особенность другая: Апулей более оптимистичен, чем Достоевский.

Если посмотреть на «Золотого осла» отстранённым взглядом, то невозможно не заметить одну особенность: герой, по существу, проходит обряд инициации[100]. Сначала он погружается в дочеловеческое (животное) состояние

«…я же, хотя и сделался заправским ослом и из Луция обратился в вонючее животное, тем не менее, сохранил человеческое соображение».[101]

затем с ним происходят испытания,

«Я сам вспоминаю своё существование в ослином виде с большой благодарностью, так как, под прикрытием шкуры, испытав коловратность судьбы, сделался если не более благоразумным, то более опытным»[102].

В конце концов, Луций возвращается в «человеческий облик», но уже в обновлённом состоянии – он, словно, очищаясь, уже в самом человеке, от всего животного, становится священником, служителем храма Исиды, а затем – Осириса. В этом смысле повесть Апулея о молодом человеке – Луции – глубоко религиозна. Луций рождается заново – обновлённым. Поэтому жрец Исиды поведал Луцию о том, что:

«…как бы вторично родившимся, заново даётся возможность начать путь к спасению»[103]

Герой Апулея с достоинством проходит все испытания и получает заслуженное и подобающее человеку вознаграждение – он становится просветлённым, то есть перфекционистом, попадая в разряд почти святых героев.

Герой Достоевского, напротив, растворяется в своей беспомощности, в самоотражении образов своего же самосознания.

Совсем другую картину мы обнаруживаем в случае «Превращения» Франса Кафки.

У меня складывается впечатление, что он словно следует Достоевскому. Вспомним о том, что жизнь подпольного человека начинается с описания его жилища:

«Комнатка моя дрянная, скверная, на краю города»[104].

Чуть ли не слово в слово ему вторит Кафка о месте жительства Грегора Замзы:

«Его комнатка, настоящая, разве что слишком маленькая, но обычная, мирно покоилась в своих четырёх хорошо знакомых стенах»[105].

Всё! Теперь мы, кажется, знаем, где люди хотят превращаться в насекомых – в «дрянных маленьких комнатках». Достоевский явно описывает условия трасформации – «маленькая и дрянная комнатка», а также намерения её обитателя – сделаться насекомым. «Я много раз хотел сделаться насекомым», – говорит он. Но этого герою Достоевского так и не удаётся.

Герой Франца Кафки напротив:

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна , Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в странное насекомое»[106].

Трудно освободиться от соблазна и не допустить, что Кафка прямо развивает тему Достоевского: служащий, не очень высокого положения – коммивояжер – вынужден содержать семью: мать, разорившегося отца и молодую сестру семнадцати лет. И вот именно в момент такого будничного исполнения своих обязательств, с ним и происходит непредвиденная метаморфоза – он превращается в «странное насекомое». Оставив в стороне жизненные и бытовые перемены с этим связанные, выделим наиболее важные экзистенциальные моменты.

По своему смыслу жизнь коммивояжера – это и есть, при определённом допущении, жизнь насекомого. Постоянные разъезды, конечную цель которых коммивояжер сам вообще может не понимать: офис, задание, поездка, предложение товара, договор о сделке или отказ от неё, сон, еда и вновь всё то же самое. Разве это жизнь «человека разумного»? Нет, это-то как раз и есть жизнь «насекомого», которое рабствует жизненным инстинктам. Грегор Замза, по факту, уже и жил жизнью насекомого, но, видимо, не осознавал этого. Оставалось только привести внешний человеческий облик в соответствие с содержанием насекомоподобной жизни, то есть натурально сделаться насекомым. И Кафка помог Грегору это сделать!

Возникает своеобразный парадокс: обладая обликом человека, Грегор Замза, внутренне жил, по существу, жизнью насекомого. И напротив, обретя облик насекомого, словно опомнился и зажил жизнью человека. Ведь, став насекомым, Грегор Замза перестаёт выполнять функцию коммивояжера и, одновременно, освобождается от всех накопившихся дел и обязанностей, столь необходимых для выживания его самого и выживания членов его семьи.

У него даже появляется возможность:

«…без помех поразмыслить, как ему перестроить свою жизнь»[107].

Единственное существо, которое надеялось на его «возвращение» – это его мать. Вот её слова:

«По-моему, лучше всего постараться оставить комнату такой же, какой она была прежде, чтобы Грегор, когда он к нам возвратится, не нашёл в ней никаких перемен и поскорее забыл это время»[108].

Но «возвращению» не суждено было сбыться: ни через неделю, ни через месяц… Семья, которая была на содержании Грегора Замзы, была вынуждена сама заняться трудом и заработком. Кафка даёт пронзительное описание бедности этой семьи:

«Семья выполняла решительно всё, что требует мир от бедных людей, отец носил завтраки мелким банковским служащим, мать надрывалась шитьём белья для чужих людей, сестра, повинуясь покупателям, сновала за прилавком, но на большее у них не хватало сил»[109].

«Что это?» – спросим мы. Это тоже описание жизни «насекомых», но таких, которые пока что не поменяли свой облик, подобно Грегору. Трудно не увидеть в этом описании параллели и с «Бедными людьми», и с «Преступлением и наказанием», и с «Записками из подполья».

Итак, что бы следовало ждать от такого «превращения» у Достоевского и Кафки? Может быть, это «фантасмагорическое и воспалённое» воображение Кафки нарисовало такую картину или же «воспалённо-болезненное сознание» Достоевского? Ничуть! Обоими авторами описана самая правдивая правда жизни: человек без веры, без надежды – а таковы и «коллежский асессор» Достоевского и «коммивояжёр» Кафки – обречён на смерть, а состояние «насекомого» – это просто художественный образ для «куклеизирующегося» (от слова «куколка») умирающего человека.

Поэтому желание человека стать «насекомым» – есть просто промежуточная фаза между «жизнью» и «смертью». Ведь и в наше время часто говорят о людях в состоянии тяжёлого инсульта – «лежит как овощ». Достоевским и Кафкой, на мой взгляд, просто избрана другая метафора.

Чем закончилась история «превращения» Грегора Замзы у Кафки мы знаем: вскоре он умер. Семья Грегора «облегчённо вздохнула» и зажила новой жизнью.

Вполне допускаю, что Фёдор Михайлович не стал описывать «превращение» коллежского асессора в насекомое просто потому, что наверняка знал, чем это закончится. Ведь материальные превращения, ради самих материальных превращений, ведут к смерти.