62 БЕА

Единственное, что может заставить меня подняться — это река. Она зовет сильнейшими ветрами, и ее магия опускает меня на колени. Мои руки погружаются в воду, и холод впивается в кожу, но я почти не чувствую его.

Я — лишь оболочка. Отупевшая ко всему, кроме собственного горя.

Было время, когда меня только приговорили к этому наказанию, я верил, что жизнь уже не может стать хуже. Я был пуст и отчаянно жаждал побега.

Те дни не идут ни в какое сравнение с той зияющей, свирепой дырой внутри меня, что выжжена теперь. Я больше не жажду покоя, потому что не думаю, что смогу его найти. Когда я умру, меня ждет лишь суд, и я заслужил его.

Вода становится грязно-бурой, но даже тогда у меня нет сил страшиться того, что будет дальше.

Мое зрение меняется, и я больше не стою на коленях в реке. Вместо этого я оказываюсь в деревне. В той, что выглядит до боли знакомо.

Я замираю, сердце колотится в груди. Я не просто в какой-то деревне. Я в Дальбасайле, стою на деревенской площади прямо перед таверной. Здесь многое изменилось с тех пор, как я видел ее в последний раз: появилось больше зданий, похожее на пекарню заведение, новые дома, но я мгновенно узнаю булыжную мостовую и древние деревья вокруг.

За дверью таверны звучит застольная песня, и я протискиваюсь внутрь, выискивая женщину, которой грозит опасность. У меня есть всего минуты до того, как меня утянет обратно к реке, если не меньше, и я полон решимости найти ее. Пробиться сквозь боль, отбросить скорбь, чтобы помочь ей.

Замешательство кружит в голове, усиливаясь с каждой секундой, пока я осматриваю толпу. Кругом одни мужчины. Стражи и местные жители с поднятыми кружками, похоже, все они празднуют.

Раздается мотив — песня, конца которой не угадать.

Грубый голос прорезает гам — густой, глубокий тембр, знакомый мне до мозга костей.

— Бреннен? — шепчу я, его имя застревает в горле, а по телу прокатывается волна шока.

Не знаю, как он меня слышит, но при звуке моего голоса он напрягается, его глаза широко раскрываются, когда он поворачивается. Он оглядывает стражей, наслаждающихся элем, но милостью богинь никто, кажется, меня не заметил. Лицо его белеет, и он кивком указывает на дверь, ведущую обратно на улицу. Я мгновенно понимаю его смысл.

Уходи, пока они тебя не увидели.

Стараясь не привлекать внимания, я опускаю голову и выскальзываю наружу, ныряя за угол. Всего мгновение спустя передо мной появляется Бреннен.

— Это видение? — Мерцание того, что похоже на умиротворение, проносится по его лицу, когда он смотрит на мои отсутствующие кандалы.

Я киваю, но всё еще не могу поднять на него глаза. Стыд за то, как сильно я ранила его, лежит густым, обжигающим комком в горле, но я отбрасываю его ради того, кто сейчас может погибнуть, отказываясь терять время.

— Да. Внутри есть женщины? Я видела только мужчин.

Его брови сходятся на переносице.

— Да. Наверху одна. Анна.

Я делаю шаг к дверям, но он останавливает меня.

— Ты не можешь позволить им увидеть тебя, — говорит он, и его голос звучит одновременно резко и мягко. — Они не просто причинят тебе боль. Они доложат Каллех, и она пойдет за моей семьей. Возвращайся к реке. Я сам во всем разберусь.

Его семья.

Эти слова бьют словно удар под дымку, вина едва не тянет меня на дно. Я погубила не только жизнь Марсайли, но, возможно, и его братьев с сестрами, если Каратель решит, что я сбежала.

Он протягивает руку, его ладонь зависает так близко к моему подбородку, что мне чудится фантомное ощущение его прикосновения. Даже не глядя на него, я чувствую его взгляд, скользящий по моему лицу, обжигающий кожу языками пламени.

— Беа, пожалуйста, посмотри на меня, — произносит он с тяжелым отчаянием в голосе, но я не могу.

Не уверена, что когда-нибудь еще смогу посмотреть ему в глаза — теперь, когда я знаю, что натворила. Как сильно я его ранила.

Он делает небольшой шаг вперед, и гудение между его кожей и моей становится всё сильнее.

— Посмотри на меня, — требует он, на этот раз тверже, и когда я не подчиняюсь, ругается сквозь зубы. Он качает головой, сокращая расстояние между своей рукой и моим лицом. Я пытаюсь отпрянуть, но уже слишком поздно. Он обхватывает ладонью мою щеку, и шок от его прикосновения оказывается мгновенным. Энергия потрескивает под его пальцами, посылая волну жара в мою грудь и живот.

Я льну к его ласке, не в силах остановиться, тело молит о близости, хотя я знаю, что не должна. Что я этого не заслуживаю.

— Ты убрал границу, — шепчу я, чувствуя, как слезы обжигают горло. Я не знаю, откуда берутся эти слова. Есть столько всего другого, о чем следовало бы сказать, но я заметила это сразу же, как только вышла из палатки Бреннена, отчаянно пытаясь сбежать от реальности того, что я с ним сотворила. У кого я отняла любимого человека. Это зрелище было подобно соли, втертой в открытую рану — проявление доброты, которого я не заслуживала, жгучее и острое.

— Да. Сделал. Должен был сделать это раньше. — Он приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — Я рад, что ты снова со мной разговариваешь, — говорит он мягко. Искренность в его голосе едва не вали меня с ног, и нож в груди проворачивается с новой силой.

Как он может чему-то радоваться? Как он может меня не ненавидеть? Его голос звучит тихо, когда он продолжает. Искренне.

— Прости меня, Беа. За то, что накричал. За то, что выпалил всё так. Я был… — Он делает глубокий вдох. — Я был неправ, и буду жалеть об этом до конца своих дней. Пожалуйста, прими мои извинения. Пожалуйста, больше не отстраняйся, — почти умоляет он. От него пахнет виски, но взгляд его ясен. Ищет ответа.

У меня нет сил сказать ему, что я, кажется, уже сдалась. Не в спасении женщин — в спасении самой себя.

Он подается вперед, и я замираю от неожиданности, когда его большой палец проводит по веснушкам на моей щеке. Он приоткрывает рот, собираясь сказать что-то еще, но в ту же секунду меня вспышкой утягивает обратно к реке.

Жжение на щеке от прикосновения Бреннена не исчезает, ощущаясь как призрачная рука на коже. Прикосновение, которого я не заслуживаю. Прикосновение… Я вскакиваю на ноги, лихорадочно осматривая себя в поисках следов дана. Я шарю руками по рукам, ногам, торцу — и вот оно. Скопление извилистых черных линий темнеет на моих ребрах.

Кожа в этом месте болезненно отзывается на прикосновение, и я поражаюсь, как умудрилась не заметить появление этого клейма. Неужели жар его ладони был настолько сильным, что я полностью пропустила боль от перетекающей ко мне его магии?

Ветер меняется, донося по лощине карканье ворона, и я поворачиваюсь к течению, затаив дыхание. Пока я жду вестей о том, нашел ли он Анну, в голове роится рой мыслей.

Бреннен решил коснуться меня сам.

Зная, что я перейму его магию, он приложил руку прямо к моей коже и совершенно не заботился о последствиях.

Я не знаю, как это осмыслить. Как соединить вину и стыд с надеждой и радостью, которые подарила эта единственная ласка. Но под всем этим во мне грызет тревога. В те драгоценные минуты, когда он касался меня, он терял драгоценное время. Вдруг он не успел к Анне?

Пожалуйста, пусть Бреннен найдет ее, — мысленно умоляю я.

Река течет всё так же, и в груди теплится хрупкая надежда, но тут я замечаю это. Темная ткань кружит в мутном потоке.

— Нет, — шепчу я, бросаясь к воде, чтобы схватить одежду, а горе пронзает сердце насквозь. Одно дело — стирать эти вещи тогда, когда я еще не знала, как их спасти. Но стирать их теперь, когда я не успела вовремя? Я чуть не ломаюсь под тяжестью этого груза. Я терплю поражение. Бреннен. Анна.

Я расправляю одежду в воде, отчаянно желая запомнить детали, чтобы описать ее Бреннену, но на это уходит слишком много сил. Ткань оказывается тяжелее, чем я ожидала. Плотнее.

Мое дыхание перехватывает, когда грубый твид царапает пальцы, и я разворачиваю сверток.

Шок и замешательство раскалывают грудь, нарастающие с каждой секундой, пока разум судорожно ищет ответы. Река пытается вырвать вещь у меня из рук, словно не хочет, чтобы я разглядела ее как следует, но я не позволяю. Я держусь из последних сил — ровно столько, чтобы отчетливо увидеть наряд.

Штаны и коричневая туника. И на них нет ни единого пятнышка крови.

Борясь с магией проклятия, я шарю по карманам, но внутри ничего нет — ни намека на то, кому они принадлежали. Я закрываю глаза, когда река окончательно вырывает одежду из моих рук, пытаясь вспомнить, во что были одеты посетители таверны, но всё произошло слишком быстро. Я увидела Бреннена и перестала замечать что-либо еще.

Тошнота подступает к горлу — едкая и горячая.

Потому что это вовсе не женская одежда. Это одежда мужчины.