51 БЕА

Радость от спасения женщины греет меня почти так же сильно, как мой дан. Она пузырится под кожей, бежит вверх по позвоночнику и срывается с губ, хотя мне и страшно от того, какими средствами пришлось этого добиться. Она ни за что не поймет, что я пыталась ей помочь, и я уверена, что моя дурная слава теперь только вырастет — впрочем, я решила, что меня это устраивает. Я готова и дальше слыть чудовищем, если это спасет жизни этих женщин.

Бреннен протягивает мне плед, набрасывая его поверх мокрой юбки.

— Опять плед? — поддразниваю я, улыбаясь и кутаясь в него.

Он подбрасывает в костер еще пару поленьев, что-то бормоча под нос, а затем садится. Ближе, чем обычно, развернувшись так, чтобы лицом быть к Загробному миру.

— До сих пор не верю, что ты это сделала, — произносит он, и в его голосе слышится нотка гордости. — И как ты вообще додумалась?

Я подаюсь к нему.

— На самом деле ты подал мне идею.

Он склоняет голову, брови хмурятся в недоумении.

— Я разрезала ее дан посвящения. Сделала его неузнаваемым.

— Ты отрезала ее от магии? — его брови взлетают вверх.

— И ни капли об этом не жалею. Это спасло ей жизнь. Если тот, кто за этим стоит, использует магию, чтобы убивать женщин, я подумала: возможно, полное отключение от источника спасет ее. И это сработало.

— Да уж. Я тебя не осуждаю. Но откуда ты вообще знала, как его разрезать?

Я опускаю взгляд туда, где раньше был мой собственный дан.

— Мне снится один и тот же сон: женщина сидит за ткацким станком.

— Ткачиха?

— Нет. Не Судьба. Она смертная, но лица ее я не вижу. Кто-то стучит в дверь, она улыбается гостю, но тот перерезает ей горло.

Меня пробирает дрожь, когда воспоминание о растекающейся по полу крови затапливает сознание.

— Она умирает каждый раз?

Я киваю.

— Но в последний раз я видела кое-что другое. Ее дан посвящения был изуродован. И еще я слышу в видениях песню.

Я откашливаюсь.

Пой же, пока от жизни не осталась тень,

Кто держит лезвие, тот знает правду в день.

Когда река багрянцем забьется, призывая мрак,

Страх поглотит всё, и явится враг.

Песню не вечно суждено тянуть,

Пока ты жив, начнется новый путь.

Нить не перерезать, если скрыта тень,

Спрячь мою отныне, коль придет тот день.

— После твоих слов все встало на свои места.

Треск из Загробного мира прерывает нас. Звук стонов просачивается сквозь лощину, и я вздрагиваю, а волосы на руках встают дыбом.

— Они идут, — шепчу я.

Рука Бреннена уже лежит на рукояти меча. Он медленно поднимается на ноги, встает передо мной и устремляет взгляд в темноту.

— Смеешь петь нашу песню, пока мы гнием меж двух миров? — Из тумана появляется фигура, плывущая ко мне — дочь портного; остальные следуют за ней.

Я закрываю глаза, и радость от спасения женщины увядает.

Она склоняет голову набок под неестественным углом.

— Почему ты ничего не сделала, чтобы помочь нам? Они все еще не пускают нас войти.

Чувство вины клубится в желудке тяжелым, горячим комком.

— Простите.

— Ты должна помочь нам, Прачка! — ее голос срывается на высокий, истошный крик.

— Неужели вы не понимаете? Я всего лишь Прачка! Я ничего не могу поделать. Вы заперты здесь не по моей вине, но и не по моей воле!

— Ты и вправду в это веришь? — спрашивает она, подплывая ближе.

Бреннен делает шаг вперед.

— Не разговаривай с ней, — бросает он, хотя я не уверена, к кому именно он обращается — ко мне или к призраку.

Жестокая улыбка искривляет ее губы, и она затягивает ту самую мелодию, что так хорошо знакома мне по моим видениям.

Прачка коленопреклоненная, руки в крови,

Каждое имя и лик мертвецов ловит в тиши.

Когда разум треснет опять и река иссякнет до дна,

Вспомнит бедных душ, что учили ее умирать она.

— Когда ее разум треснет? — спрашиваю я, и слова застревают в горле.

Фантомная боль пронзает череп, а в груди расцветает ужас.

— Довольно! — бросает Бреннен, и дочь портного поворачивается к нему.

— Осторожно, Защитник. Она станет твоей погибелью тоже. Скажи мне… — Она морщится, ее глаза закатываются. — Нет. Еще не время, — произносит она, патая на колени.

— Что происходит? — спрашивает он.

— Твоя Прачка — не единственная, чей разум надломился. Все, кто обитает меж миров, разделяют ту же участь. Вы должны нам помочь, — молит она, и ее кожа приобретает еще более серо-мертвый оттенок. — Всё там. Всё, что вам нужно знать.

Она кашляет, затем издает вопль, откидывая голову назад и окончательно теряя рассудок. Когда она снова поднимает взгляд, ее глаза мертвы так же, как у тех, кто стоит вокруг.

— Помогите! — кричит она, уже потеряв всякую человечность. — Больно! Помогите!

Бреннен заслоняет меня собой, обнажая меч.

— В палатку. Живо.

Я кладу руку ему на предплечье, и он каменеет.

— Думаю, они не могут навредить нам здесь. Им не выбраться из реки.

— Внутрь, — рявкает он, но я остаюсь рядом. Я знаю, каково это — стоять перед призраками в одиночку, и не оставлю его сражаться с ними один на один.

В глазах Бреннена темнеет страх, или гнев, или и то, и другое вместе. Он грубо хватает меня за руку и тащит к палатке.

— Что ты делаешь? — вырываюсь я, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Я не брошу тебя спать на улице! — восклицаю я в растерянности.

— Я не собираюсь спать на улице. Я буду спать здесь. А теперь — внутрь, — говорит он.

Его голос не терпит возражений, он остр, как лезвие.

— Не заставляй меня повторять дважды.

Его приказ отзывается глубоко внизу живота, внезапный и горячий, заставляя дыхание сбиться. Мое тело подчиняется раньше, чем гордость успевает взбунтоваться, словно оно просто не в силах ему отказать.

Палатка мгновенно становится крошечной, и пространство сужается еще больше, когда он забирается внутрь, заполняя тесноту своим теплом. Он завязывает полог, отрезая нас от внешнего мира. Мир снаружи приглушается, но только не он.

Я чувствую его везде. Каждое движение. Его жар. Его присутствие давит со всех сторон так сильно, что мне трудно дышать.

Раньше я бывала к Бреннену ближе, но то было под открытым, бездонным небом. Никогда еще не было так — в ловушке, в тесноте, без единого пути к отступлению, и я не знаю, приводит ли эта мысль меня в трепет или ужас.

Он снимает меч и бросает его в угол, но в этом движении нет ни капли беспечности. Он напряжен до предела, точно так же, как и я.

— Ты уверена, что они не могут покинуть воду? — спрашивает он, весь — воплощение воина.

Сплошной контроль.

— Пока не могли, — отвечаю я, вздрагивая.

Он присаживается передо мной на корточки, заставляя заглянуть ему в глаза.

— Прости, что тебе пришлось столкнуться с ними одной.

Ком в горле мешает мне говорить.

— Я справлялась.

— Нет. Сомневаюсь. И я бы не стал от тебя этого ждать, — произносит он. — Эту ночь мы переждем здесь, под крышей.

Я открываю рот, чтобы поспорить. Чтобы заявить, что я никак не смогу остаться с ним в этой крошечной палатке. Воздух здесь уже кажется слишком разреженным. Мне слишком жарко, и создается впечатление, будто стены смыкаются вокруг меня. Но взгляд, которым он смотрит на меня, заставляет слова замереть на губах. Его глаза тверды. Сконцентрированы и непреклонны.

— Ты не будешь со мной спорить. Я не оставлю тебя снаружи на растерзание этим тварям.

Я медленно выдыхаю и киваю.

— Хорошая девочка, — говорит он, и его низкий, рокочущий голос проникает под самую кожу.

Тепло разливается в груди — неожиданное и глубокое, и я вспыхиваю. Не потому, что мне стыдно, а потому, что я вдруг осознаю: мне хочется его одобрения. Хочется угодить ему.

— Тебе нужно поспать. А мне — написать Гаррику, — бросает он, совершенно не подозревая о жаре, который бушует в моей крови. О том, куда унеслись мои мысли.

— Кому? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь переключить внимание с тех слов, что слетели с его губ.

Он встречается со мной взглядом и замирает. Желваки на его челюсти дергаются, и что-то темное мелькает на лице. Неужели он догадался, что со мной сделали его слова?

— Ложись спать, — рычит он, садясь за свой походный столик.

Я переминаюсь с ноги на ногу, не соображая, куда именно он хочет меня деть, и он тяжело вздыхает.

Он сжимает края стола руками, упорно глядя в сторону.

— Ложись, Беа.

— Куда? — спрашиваю я. Мой голос дрожит.

— А как ты думаешь? На кровать.

На кровать.

На его кровать.

Я делаю шаг назад, и он наклоняет голову, неверно истолковав мое движение.

— Тебе не нужно бояться. Даже если бы я был из тех мужчин… — говорит он тихо, — я не могу тебя коснуться.

Мои щеки заливает краска, а кожа вспыхивает жаром, покалывая так, словно втайне мне бы хотелось обратного. Я не хочу, чтобы он меня касался, — напоминаю я себе.

Мой дан распознавания лжи тут же вспыхивает.

Я не могу солгать даже самой себе.

— Это не… я не то имела в виду…

— Спи, — приказывает он.

Я ложусь, цепь тихо звякает о землю, и натягиваю мягкое шерстяное одеяло, будто оно способно защитить меня от него. И все же его взгляд прожигает мне спину даже сквозь ткань — горячий, неотступный, отчего пульс бешено бьется в висках. Я замедляю дыхание, заставляя себя успокоиться. Притворяюсь спящей, и спустя какое-то время до моих ушей доносится шуршание пера по пергаменту.

Я не шевелюсь, когда — после вечности, казалось бы, тянущегося времени — стул Бреннена скрежещет по полу. Его тяжелые шаги приближаются, и он опускается на спальный мешок, замирая на секунду. Этот миг тянется и тянется, невыносимо бесконечный, прежде чем он осторожно, выверенным движением ложится позади меня.

Я зажмуриваюсь еще крепче.

Сердце колотится в груди, когда я представляю его широкие плечи, заполняющие все пространство, его мощную грудь и крепкое бедро всего в нескольких дюймах от меня, и мое тело деревенеет. Воздух между нами искрит, пульсируя чем-то опасным и живым.

Я задерживаю дыхание, когда Бреннен тянется через меня, и когда его рука касается моего плеча, я задаюсь вопросом, было ли это намеренно. Он двигается достаточно медленно, чтобы избежать соприкосновения, если бы захотел, но все же мой рукав царапает кожу от давления его легкого мазка.

Он едва заметно втягивает воздух. Но я слышу это. Я чувствую это.

Он кладет что-то передо мной, медля так долго, что я почти поворачиваюсь к нему, но он отдергивает руку за мгновение до этого. Я ощущаю потерю его тепла кончиками пальцев на ногах.

Наконец я открываю глаза.

В мерцающем свете я вижу кинжал, лежащий на земле передо мной, его лезвие обернуто тканью.

— Зачем это? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы коснуться рукояти.

— Оно понадобится тебе, чтобы спасти следующую женщину, когда придет новое видение, — говорит он. — Сегодня тебе повезло, но нельзя всегда рассчитывать на то, что под рукой окажется оружие.

Я киваю, чувствуя себя глупо оттого, что не подумала об этом сама, и сжимаю пальцы вокруг рукояти.

— Ты не боишься, что я пущу его в ход против тебя? — спрашиваю я, удивленная таким проявлением доверия. — Нужно быть храбрым мужчиной, чтобы вручить убийце кинжал, а потом лечь спать рядом с ней.

Пауза затягивается. Достаточно долго для того, чтобы я решила, будто он вовсе не ответит. Он лежит неподвижно рядом со мной, его дыхание ровное и медленное, но я знаю, что он не спит. Я чувствую, как быстро бьется его сердце. Как крутится его мысль.

— Нет, моя маленькая пташка, — наконец произносит он хриплым шепотом, и у меня перехватывает дыхание. — Есть кое-что, чего я боюсь гораздо больше.

Он задувает свечу прежде, чем я успеваю ответить. Прежде чем он успеет увидеть, что со мной сделало это прозвище. Не Беа. Не Прачка. Пташка. Певчая птица, свободная взмыть высоко в небо. Неужели он теперь видит меня именно так?

Жар разливается внизу живота, а сердце колотится так громко, что мне кажется, будто он может это услышать. Он шевелится, и даже в темноте я знаю, что он перевернулся на спину. Расстояние между нами кажется всё меньше с каждой проходящей секундой — то ли потому, что пространство на самом деле сократилось, то ли потому, что мое сердце отчаянно этого желает.