47 БРЕННЕН

Саорси сидит у меня на коленях, играя с резной фигуркой, которую я подарил ей на день рождения. Это миниатюрный ягненок с пушистой шерсткой и изящными ушками. Она хихикает, изображая, будто он шагает по моей руке, и вопреки всему происходящему — пропавшим женщинам, Карателю, Беа — мое сердце теплеет.

Я ерзаю под ее весом.

— Когда это ты успела так вырасти? — спрашиваю я, покачиваясь из стороны в сторону и делая вид, что мне тяжело.

— Мне теперь шесть, ты что, не помнишь?

— Да, точно. Уже совсем не малышка.

Наши младшие братья и сестры сидят вокруг очага, играя на полу в кости или разглядывая книги. Как же приятно было вернуться домой на последние три дня, видеть их всех здоровыми и счастливыми.

— Знаешь, я загадала это на день рождения. Чтобы ты вернулся, — говорит Саорси.

— Разве ягненок, которого я прислал, — не в счет? — шучу я.

— Нет, — ее тон становится серьезным. — Сделаешь мне еще одного? Думаю, ему нужен друг.

Я смеюсь над ее наивной прямотой.

— Ну, раз ему нужен друг, тогда конечно. Обязательно вырежу еще одного.

Гаррик выходит из кухни, занимая кресло рядом со мной.

— Кстати о днях рождения, — произносит он.

Саорси оживляется, заметив сверток в его руке.

— Разве он у тебя был не только что?

— Был! — глаза Саорси вспыхивают.

— Ну, я решил, что не могу приехать в гости без собственного подарка, верно?

Саорси повизгивает от восторга, когда он протягивает ей сверток.

— Скажи-ка, Саорси, ты все еще любишь страшные сказки? — Гаррик подается вперед, а в его глазах играет озорной огонек.

— Конечно люблю!

Она срывает обертку, и ее глаза расширяются при виде переплетенной в кожу книги.

— Это сборник историй, — говорит он. — Сказки. Некоторые из моих самых любимых.

Она поворачивается ко мне:

— Можно я пойду почитать?

Я уже собираюсь разрешить, но Гаррик останавливает ее.

— Почему бы твоему брату не почитать нам первую сказку? Мой отец читал ее мне, и я уже целую вечность ее не слышал.

Его взгляд вонзается в мои глаза, и я напрягаюсь. Я знаю этот взгляд. Он что-то затеял.

— Ой, пожалуйста, Брен. Почитаешь? — просит Саорси, и ее восточный пыл унимает мои подозрения настолько, чтобы я приоткрыл книгу.

— Конечно, — говорю я, чувствуя, как в груди разливается тепло оттого, что она все еще хочет этого.

В начале Трое были Единым.

Одно сердце. Один разум. Одна пара рук.

И все же это было слишком тяжело для одной души, чтобы нести это в одиночку.

С каждой спряденной нитью она улыбалась. И каждую жизнь отмеряла долгой. Но вместе с бесконечными жизнями приходили страдания. Единая не могла больше выносить обрезание нитей, которые она так нежно сплела. И все же они умоляли ее о смерти, их тела чахли в агонии, а разум медленно угасал.

И поскольку она любила свой народ, она прислушалась. Дрожащими, полными скорби пальцами она оборвала их нити, а слезы струились из ее глаз и заливали все царство.

Так образовалась река.

Я делаю паузу, бросая взгляд на Гаррика, но он смотрит в огонь. Зачем сейчас рассказывать Саорсе сказку о реке — о Судьбах? Очистив горло, я продолжаю.

Она текла к самому краю земли, и ее слезы уносили души усопших в Загробный мир, где обитали богини.

«Почему ты плачешь?» — спросила богиня смерти Единую. «Я дала тебе силу. Я дала тебе магию, но ты все равно плачешь».

«Какая польза от силы, если не с кем ею поделиться? Когда я вынуждена убивать то, что сама создала?» — ответила она.

И богиня сжалилась над ней, расколов ее на трое. Из этой души родились Ткачиха, Измерительница и Каратель.

Три сердца, три разума, три пары рук, созданные для совместной работы, чтобы сделать течение жизни более мягким для всех. Живые не страдали бы сверх меры. Карателю не пришлось бы прерывать жизни собственных детей.

И река, рожденная из ее слез, мягко потекла, питая Загробный мир.

Какое-то время они работали вместе. Был баланс.

До того дня, пока нить не истерлась. Нить, принадлежавшая девочке, которой суждено было стать младшей из трех смертных сестер. Ее жизнь была вплетена в их судьбы еще до того, как появилась сама нить, но почему-то она осталась незавершенной.

Ткачиха считала, что должна уничтожить нить и начать все сначала.

Измерительница настаивала, что обязана работать с тем отрезком, который уже был соткан.

Каратель, испытывавшая дискомфорт от несовершенства, жаждала срезать поврежденный край, не считаясь с мерками сестры.

И поскольку они не смогли прийти к согласию, они ничего не предприняли. Нить осталась без внимания, и без поддерживающей ее магии превратилась в пыль.

Тревога скручивает желудок от этого образа, и я запинаюсь.

— Продолжай! — требует Саорси, как всегда нетерпеливая.

Гаррик наконец смотрит на меня.

— Верно, Бреннен. Продолжай.

Я сужаю глаза, глядя на него, и возвращаюсь к чтению.

Впервые с момента своего создания река дрогнула. Вода взметнулась, и глубокий черный туман Загробного мира пополз снизу. В конце реки поднялась тьма, поглощая землю. Земля гнила везде, к чему прикасалась; все живое не могло этого пережить.

И внутри глубокого черного тумана застряла истерзанная душа, жаждущая освобождения. Напуганная и одинокая.

Пока душа преследовала реку, гнев и обида ожесточили Троицу. Гордыня ослепляла их одну за другой, и каждая, считая, что знает лучше, начала поступать по своему усмотрению.

Ткачиха пряла нити так долго, как ей вздумается.

Измерительница отмеряла слишком короткие жизни лишь назло ей.

Каратель резала без оглядки на волю Измерительницы. Магия пошатнулась, и земля погрузилась во тьму. В небе образовался разлом, и оттуда хлынули монстры.

— Эпоха, — произносит Саорси, ее хрупкие черты лица мерцают в отсветах костра.

— Именно, — говорит Гаррик. — Достаточно страшно для тебя?

Саорси коротко кивает. И хотя я вижу в ее глазах страх, в них сквозит и восторг.

— Ну и что случилось?

Я прижимаю ее ближе.

— Слишком страшно? Я могу почитать другую историю.

Ее глаза широко раскрываются.

— Я не малышка, Брен, и я не боюсь Эпохи. Ты меня защитишь.

Я целую ее светлые кудри.

— Да, защищу, — отвечаю я и продолжаю с того места, где остановился.

Две смертные сестры почувствовали зов своей недостающей части и потому последовали за рекой, их сердца болели от тоски. Но когда они нашли юную девушку, бродящую по берегу, ее уже нельзя было спасти.

Но раз она не могла уйти, решили они, то не уйдут и они.

Взявшись за руки, они шагнули в темноту, что уничтожала всё, к чему прикасалась, и река затаила дыхание.

Однако богиня наблюдала.

Она видела эгоистичные пути Судеб. Была свидетелем их игр за власть. Но в смертных сестрах она увидела нечто новое — бескорыстную, жертвенную любовь.

Саорси сжимает меня крепче.

Она поразила Троицу, правившую со столь великой гордыней, и их магия распустилась нитями, стекая обратно в землю. Коснувшись поцелуем бровей каждой из смертных сестер, она благословила их.

Их тела исцелились, а жизни продлились дольше отмеренного прежде. Но богиня не даровала им бесконечного правления, дабы искушение ничем не сдерживаемой властью вновь не стало непреодолимым. Сестры, зная, что никогда не поддадутся подобному, согласились править, и с благословения богини пробились сквозь Загробный мир обратно наверх, готовые управлять как единое целое.

Пока в один прекрасный день они вновь не рассорились.

И снова пришли монстры.

Взгляд Гаррика становится острее, когда я заканчиваю, и, когда я поднимаю глаза, он подается вперед, упираясь локтями в колени, и изучает меня.

— Почему они не стали? — спрашивает Саорси.

Гаррик не сводит с меня глаз, отвечая ей:

— Вот что делает эту сказку такой страшной, верно? Даже сестры, которые когда-то искренне и полностью любили друг друга, пали жертвой искушения властью. Если дать кому-то править слишком долго, это случается со всеми. История стара как мир.

Она зевает.

— Пожалуй, я бы хотела быть Судьбой. У меня было бы сколько угодно магии, и я творила бы ею добро. Я бы не испортилась, как сестры.

Я взъерошиваю ее волосы.

— В этом я ни капли не сомневаюсь, — говорю я.

Она мягко улыбается, закрывая глаза.

— Ладно. Время спать, — произношу я, щекоча ее бока.

Она стонет, но поднимается, как и остальные мои братья и сестры. Когда я заканчиваю говорить им всем спокойной ночи, Гаррик все еще сидит в своем кресле, глядя в огонь.

— По дрэму? — предлагаю я.

— Да, — отвечает он, и я замечаю у него в руках письмо.

Он нарушает напряженное молчание, пока я протягиваю ему стакан. Он делает глоток, поднимая листок бумаги.

— Ранее я получил весть о группе мятежников, обнаруженной в Брэммуире. И еще одна — в Далраннохе.

Я качаю головой, опускаясь обратно в кресло и отпивая виски. Жидкость обжигает, мгновенно согревая изнутри.

— Как думаешь, почему перед Эпохой всегда формируется столько групп сопротивления? — продолжает Гаррик, но на этот раз его вопрос звучит с пристрастием. Он ждет ответа.

— С чего вдруг такой интерес к Эпохе нынче вечером?

Он вскидывает подбородок, ожидая моей реакции, и я вздыхаю.

— Разве недостаточно того, что они хотят свергнуть Судеб? — спрашиваю я.

— Ты никогда не задумывался, почему они вообще хотят их свергнуть?

Я напрягаюсь, все еще не будучи уверен, что могу высказать свои истинные чувства вслух.

— Они боятся монстров, которые придут. Вымещают свой гнев из-за того, что Судьбы не могут защитить каждого.

Он качает головой и мрачно смеется.

— Ты действительно думаешь, что королевы не смогли бы защитить каждого последнего подданного, если бы захотели?

Опасная искра надежды вспыхивает у меня в груди. Его слова так же близки к измене, как и мои мысли об исчезающих женщинах.

— Каким бы ни был твой вопрос, Гаррик, задай его, — говорю я.

Огонь потрескивает в очаге, между нами повисает тяжелая тишина.

— Я ошибаюсь, думая, что я, возможно, не единственный, кто начинает сомневаться в наших королевах?

Воздух покидает мои легкие. Я стараюсь не показывать виду, ведь вдруг это ловушка? Его способ узнать, не предатель ли я сам.

Я не думаю, что это так, но как быть уверенным? Мои глаза мечутся в сторону спален моих братьев и сестер.

— Бреннен, — он останавливает мои лихорадочные мысли рукой на моем предплечье. — Ты знаешь меня всю свою жизнь. Ты действительно думаешь, что я пришел бы к тебе домой, где спит твоя семья, чтобы попытаться загнать тебя в ловушку? Что я сдал бы тебя или надеялся увидеть наказанным? Нет.

Он решительно качает головой.

— Я спрашиваю тебя об этом, потому что чувствую то же самое. И судя по тем вопросам, что ты задавал, по тем словам, что ты говорил, я задаюсь вопросом: может быть, ты тоже?

Я колеблюсь, и разочарование в глазах Гаррика очевидно. Он хочет, чтобы я доверял ему, но чтобы Гаррик сомневался в Карателе — это выше моих самых смелых воображений.

— Заставишь меня произнести это? Ладно. — Он ставит виски на стол. — Я знаю, что ты заметил того юношу в Иомаллруине, точно так же, как и я. Как думаешь, почему я не стал его допрашивать? Он явно был мятежником — ну или, по крайней мере, в итоге станет им. Я не стану убивать своих.

Я замираю, его слова вонзаются мне в грудь, словно стрела.

— Ты — мятежник? — спрашиваю я едва слышным шепотом.

— Да. Вот почему я больше не патрулирую. Вот почему я внедрился в замок Карателя. Я стал ей полезен, чтобы собирать информацию и не убивать тех, с кем сражаюсь бок о бок.

Неожиданный дискомфорт скручивает желудок. Я ведь тоже убивал мятежников. Больше, чем могу сосчитать, будучи свято уверен, что поступаю правильно. Что защищаю королевство от тех, кто желает его разрушить. Но что, если я все это время ошибался? Что, если мятежники пытаются защитить нас от того, что Судьбы делают с нами, оставляя нас уязвимыми перед лицом Эпохи?

Лишь когда Гаррик отвечает, я понимаю, что произнес последний вопрос вслух.

— Всё гораздо глубже, — говорит он. — Они нас не защищают и не позволяют защищаться самим несправедливо, что Судьбы отобрали магию, некогда текшую в нашей крови. Это был дар богини, и он по праву принадлежит нам.

Он оттягивает воротник рубахи.

— Это мой нареченный дан. Защита. Измерительница совершила ошибку, наделив меня им, потому что моя потребность защищать это королевство всепоглощающа. Я чувствовал это с самого детства и вижу все бреши в их замысле. Сама земля должна была даровать нам магию.

Я качаю головой.

— Ты несешь чертову чушь. Судьбы всегда контролировали магию.

— Нет. Богиня не задумывала так, чтобы Судьбы даровали нам магию. Она сама подарила ее нам. Когда-то мы погружались в воды реки Басил, и пока вода очищала наши души, она благословляла нас. Именно река давала нам наш дан. А не Судьбы.

Мое сердце начинает биться чаще. Было бы вполне логично существование другого источника магии. Иначе откуда наш народ некогда знал руны и заклинания из дневника Гарольда?

— Откуда ты все это знаешь?

— Они могут уничтожить наши книги, но голоса наши они уничтожить не в силах. Эту историю передавали в моей семье из поколения в поколение, и я знаю, что мы такие не одни. Когда-то мы были благословлены самыми разными видами магии. Наши жизни длились куда дольше. Был мир. Но эти Судьбы… они отобрали все это.

— Эти Судьбы? Что ты имеешь в виду?

— Упрямый ублюдок, — бормочет Гаррик себе под нос. — Ты что, сказку не слушал? Судьбы, которых мы знаем сегодня, — не первые. До них были другие. Будут и после.

Я ставлю свой стакан на стол.

— Что с ними стало?

— Никто не знает, насколько мне известно. Но все изменилось только тогда, когда к власти пришли эти три Судьбы. Так что я спрошу тебя снова: что, по-твоему, происходит у реки?

Я сжимаю подлокотники кресла так, что дерево скрипит.

— Я думаю, Каратель лжет. Я просто не знаю, в чем именно ее ложь. — Я делаю паузу, в голове лихорадочно кружатся мысли. — Выбор этой сказки не был случайностью, верно? Ты считаешь, что Каратель жаждет власти.

Гаррик наконец делает глоток виски, расслабляясь в кресле.

— Я думаю, здесь происходит куда больше, чем кажется на первый взгляд.

Сказка эхом отдается в моем сознании, проникая в саму кровь. Когда королевы действовали вопреки воле богини, поднялся Загробный мир. Всё, к чему он прикасался, умирало.

— Если то, что ты говоришь, правда, и Судьбы украли магию богини… Думаешь, это может повториться? Что Загробный мир может прийти за живыми?

— Да. И с приближением Эпохи я боюсь, что все окажется куда хуже, чем мы могли вообразить.

Мое горло сжимают невысказанные страхи. Неужели Загробный мир может распространиться и уничтожить тех, кто живет у реки? Тео и Гарольда. Билли и Анну.

Беа.

От этой мысли кровь стынет в жилах, а ладонь начинает жжечь.

Я поднимаюсь на ноги.

— Я должен вернуться. Немедленно. Я должен их предупредить. Я должен убедиться, что она не заберет Беа.

Гаррик удивленно поднимает брови.

— Беа?

Я игнорирую то, как отзвук ее имени в его устах заставляет меня хотеть пробить стену кулаком. Мною движет лишь данное ей обещание. Больше ничего. Ожидания Каллех насчет меня.

— Если Загробный мир погубит Прачку, а Каратель не станет слушать… Если она решит, что та пропала… — я смотрю в сторону коридора, где спят мои братья и сестры.

— Верно, — говорит он. — Мы выдвинемся утром.

Облегчение заливает мою грудь.

— Ты едешь со мной?

Он качает головой.

— Нет. Но и к Карателю я пока не вернусь.

— Куда же ты направишься? — спрашиваю я, шагая по гостиной и собирая свои вещи. Я сомневаюсь, что смогу дотерпеть до утра.

— Мне нужно предупредить людей в Далраннохе и Брэммуире, чтобы они залегли на дно.

Я киваю.

— А потом?

— К Полому Холму, — отвечает он. — Меня не покидает мысль, что тот крик вовсе не был случайностью. Я возвращаюсь туда.

— А если женщины, которую мы слышали, там уже нет?

Он закатывает рукав, обнажая второй дан. Тот самый, о котором я только слышал.

Предчувствие.

Он встречается со мной взглядом.

— Она там. Мне просто нужно ее отыскать.