35 БЕА

Костер потрескивает, пока мы сидим по разные стороны от него: он на одном берегу, я на другом. Это физическая преграда, но все же чувствуется, как сегодня между нами что-то изменилось. Его гнев преобразился. Не то чтобы исчез совсем, но превратился в нечто менее острое. Теперь ему, кажется, не свойственно ненавидеть меня каждым ударом сердца, хотя я все еще ощущаю, как злость бурлит где-то на дне его спокойного с виду облика.

Я пытаюсь не обращать на это внимания. Игнорировать его самого, но мое тело меня не слушает. Каждые несколько секунд мой взгляд невольно скользит туда, где он сидит за чтением книги — какого-то подобия журнала в кожаном переплете. Его брови сошлись на переносице, словно он со всей серьезностью вникает в написанное. Но не я одна, похоже, не способна удержать глаза при себе.

Время от времени его взгляд тоже обжигает мою кожу. Что он пытается отыскать?

Ощущение его взгляда вновь покалывает плечи, я поднимаю голову, но он тут же отворачивается. Его крепкий подбородок напряжен, он проводит рукой по щетине, и на сгибах предплечий перекатываются мышцы, пока он переворачивает страницу. Где-то глубоко внутри вспыхивает жар, кожа внезапно становится донельзя чувствительной. От костра слишком жарко, а платье кажется колючим.

Какая глупость. Даже стыдно — то, как мое тело начинает реагировать на его близость. Быть может, все дело в том, что я слишком долго провела в одиночестве и теперь просто непривычно находиться рядом с кем-то. Наверное, я почувствовала бы влечение к любому мужчине его возраста и телосложения. Или, если не влечение, то по меньшей мере уважение.

Бреннен — солдат до мозга костей. Он силен той силой, за которой стоят упорный труд, рельефные, налитые силой мышцы, отточенные годами тренировок и самоконтроля. Чтобы стать таким воином, требуется стойкость, и я думаю: обладай я хоть малой долей его выдержки, сложилась бы моя жизнь иначе? Быть может, мой разум не надломился бы и не заставил меня совершить те ужасные поступки, что лежат на моей совести?

Я мысленно возвращаюсь к той ночи шестилетней давности. Что могло заставить меня сломаться так жестоко? Боялась ли я чего-то? Увидела ли угрозу там, где ее не было? Или все действительно так, как я подозреваю? Что проклятие, привязавшее меня к этому месту, раскололо мой разум, когда я совершила побег?

Стоит мне потревожить память, как в голове начинают эхом отдаваться крики, и я морщусь, отгоняя эти мысли. Каждый раз, когда я пытаюсь найти ответы, разум снова предает меня. Но неужели ответ действительно спрятан где-то в глубинах моего сознания?

От одной мыслей об этих воспоминаниях крики нарастают до оглушительного рева, и я закусываю губу, отталкивая их подальше, пока боль не стала невыносимой. Я хватаю несколько камней и пытаюсь сложить их в пирамидку, но успеваю поставить лишь четыре, прежде чем они с грохотом рассыпаются. Они слишком круглые, и я начинаю шарить в поиске более подходящих, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то отвлечении.

Но взгляд Бреннена снова заставляет мое лицо гореть, и я оставляя поиски, борясь с румянцем, ползущим по шее. Уголки его губ опускаются в выражении, похожем на беспокойство, и это далеко не в первый раз выбивает меня из колеи. Этот мужчина, чья единственная цель здесь — убить меня, кажется, искренне заботится о том, не причиняю ли я себе боль. Не страдаю ли.

— Тебе больно? — низким, хриплым голосом спрашивает он. Его взгляд падает на мою лодыжку. — Если железо до сих пор донимает тебя, я могу принести еще коры ивы.

Я тру виски.

— Нет. Дело не в этом. Просто… — я умолкаю и делаю глубокий вдоха.

Какая-то часть меня жаждет искренности с ним. Ранее мне уже было легче от того, что я призналась, как именно сбежала от реки. Поделиться с кем-то наболевшим — это приятно, и мне хочется рассказать ему, как сильно меня преследуют те редкие крохи памяти, что удается удержать.

— Крики вернулись, — качаю головой я. — Я думала о них. О тех людях, которых убила.

Он откидывается назад, изучая меня так, будто удивлен моей готовности к откровенности.

— Ты часто о них думаешь?

— Каждый день, — отвечаю я, хватаясь за подол платья и водя пальцами по ткани, лишь бы не смотреть на него.

Там зияет дыра, которую я все никак не соберусь заштопать, избегая необходимости снова просить Бреннен вернуть мою иглу. Она стала настолько большой, что в нее теперь пролезают четыре пальца, и латать ее нужно срочно.

— Я… эм… Могу я получить свою иглу обратно? — спрашиваю я, приподнимая край с пробоиной. — Ты говорил, что если она снова понадобится, стоит только попросить. Кажется, этот момент настал, — лепечу я, сбиваясь.

Сама не понимаю, почему его присутствие заставляет меня чувствовать себя такой неуверенной. Словно каждое мое движение и слово — сплошная неловкая нелепость.

Он в упор смотрит на прореху, и единственное движение — это мерный подъем и опускание его груди. От его молчания в желудке снова начинает пузыриться тревога, и я спешу заполнить пустоту:

— Видишь ли, когда у тебя всего один наряд, о нем приходится заботиться. Но я знаю, что делаю. Я запросто ее починю. Только надо сделать это сейчас, пока она не разошлась еще больше и…

— Ты правда носила это платье целых сто лет? — перебивает он.

Я провожу пальцами по изношенной ткани.

— Ага. Думаю, тут замешана какая-то магия — она не дает ему окончательно истлеть. Но зашивать все равно приходится.

Он смотрит на разноцветные заплатки из ниток, которыми усеяна вся юбка — все прилажено из того, что удалось найти. На долгий миг его взгляд отрывается от меня и падает на его собственную руку. На тот самый порез, о котором у меня так и не хватило смелости спросить снова. Он выглядит нарочитым, особенно теперь, когда поверх старого шрама лег новый — свежий, которого еще не было, когда он уходил в свою палатку прошлой ночью.

Он на секунду прикрывает глаза, челюсти напрягаются, а затем он запускает руку в голенище сапога и вытаскивает оттуда сверток ткани. С моих губ срывается смешок.

Его глаза округляются, а затем сужаются.

— Что?

— Ты серьезно прятал иглу у себя на теле? — спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом и делая вид, будто зажимаю между пальцами иглу и мечу ее в него, как дротик. — Боялся, что я тебя ею зарежу? Разве ты не Ан-Архей?

Он пронизывает меня взглядом.

— Я думал, ты попытаешься, — ворчит он, перебрасывая узелок через костер.

Я не упускаю из виду его выбор времени. Не думаю, а думал. Это слово укутывает меня теплом, словно кокон.

Я поднимаюсь, подхожу к своему камню-подушке, приподнимаю его и достаю сверху катушку ниток. Бреннен снова следит за мной взглядом, и я демонстрирую катушку.

— Боишься, что я тебя удавлю ею? — спрашиваю я, и в уголках его губ пробивается усмешка.

Мое сердце пропускает удар, а шею заливает горячая волна. Мысленно крою себя последними словами, сгорая от стыда. Можно подумать, мужчины никогда в жизни на меня не смотрели — судя по тому, как мое тело реагирует на полуулыбку. Да и не полуулыбку вовсе. Так, едва уловимый намек, настолько мимолетный, что я вполне могла его и вообразить.

Хотя, если честно, дело вовсе не в том, что на меня смотрит мужчина.

Дело в этом мужчине. Румянец вспыхивает с новой силой.

— Думаю, я переживу пару метров ниток, — бросает он, переворачивая страницу, и я испытываю искреннюю благодарность за то, что он больше на меня не смотрит.

Я стараюсь не обращать на него внимания, зашивая дыру темно-фиолетовой нитью — она резко выделяется на фоне бежевой ткани моего платья.

— Сколько именно ты здесь провела? — спрашивает Бреннен, устраивая книгу на коленях. Когда я поднимаю глаза, он снова разглядывает меня, и я гадаю, что же он пытается отыскать. С самого прихода сюда он часами пялится на меня, словно на сложную головоломку, которую никак не может разгадать. Я снова утыкаюсь взглядом в подол, не выдерживая его пристального внимания. От этого взгляда мне делается не по себе — будто я обнажена перед ним. Словно он способен просветить сквозь мою одежду и кожу прямо до самого костного мозга.

Я прерываю шитье и приподнимаю край юбки.

— Видишь это? — спрашиваю я, показывая ему ряд крошечных стежков по краю. — Я делаю по отметке каждую зиму. Я пережила здесь сто три таких зимы.

Бреннен уставился на стежки.

— А сколько тебе было лет, когда тебя сюда сослали?

Молода. Это слово вырывается само собой, вместе с волной неожиданных эмоций. У меня впереди была целая жизнь, и в то же время я так мало успела сделать.

— Двадцать три, — я делаю еще несколько ровных стежков через прореху. — Но я перестала стареть, когда началось проклятие.

Его брови хмурятся, он кивает и подается вперед.

— Выходит, ты застала Эпоху.

Мои руки замирают, а по спине пробегает мороз. Я не ожидала, что его мысли свернут туда, и все же это вполне закономерный вопрос.

— Застала, — шепчу я. — Об этом ты читаешь?

Он закрывает книгу.

— Отчасти. Что ты помнишь из того времени?

Я колеблюсь. Не самое приятное воспоминание, но это еще один ответ, который я могу ему дать.

— Все началось ночью. Я видела существ, летевших по небу. Сначала всего несколько. Потом сотни. Броллахамы⁶ выкапывали себя из-под земли, а Ку-ситхи⁷ носились по лесу стаями, не переставая ворчать и выть.

— Они причинили тебе вред? — спрашивает он. На его руках белеют костяшки пальцев, так крепко он сжимает книгу.

— Нет, — отвечаю я. — Не знаю почему, но меня они не трогали. Я видела их, но не уверена, что они видели меня. Всё было точно так же, как с Лолли. Они никогда не переступали мои границы. Наверное, чары удерживали их снаружи. Но однажды я встретила бодака⁸. Сморощенный, старый, с жидкими седыми волосами, чернильно-черными глазами и корявыми когтями вместо рук. Он уставился на меня. Прямо на меня. Я побежала вверх по течению, чтобы спрятаться, а когда оглянулась, его уже след простыл.

Бреннен кажется абсолютно спокойным перед лицом тех ужасов, что мне довелось повидать. В нем просыпается солдат — оценивающий, планирующий.

— Сколько это продолжалось? — спрашивает он.

— Почти десять лет. Мне приходилось стирать столько одежды, и каждую смерть я переживала в собственной голове. Люди были разорваны на куски. Съедены заживо. Я слышала крики из Дальбасайла. Я сбилась со счета, сколько народу погибло. Тысячи.

Я вздрагиваю, от одного воспоминания подступает тошнота.

— Знаешь, Эпоха — это единственный период, когда я была благодарна Судьбам. Барьеры защищали меня. Но я всегда задавалась вопросом: почему они не защитили полностью деревни по всему королевству? Уверена, сами Девы Судьбы находились в безопасности в своих неприступных замках. А как же их народ?

Плечи Бреннена напрягаются, глаза сужаются — так, будто его разозлило то, что я ставлю под сомнение действия его королевы. Но он не бросается на меня с упреками, и я гадаю: быть может, он все-таки обдумывает мои слова?

— Ты будешь в безопасности, когда это снова начнется? — спрашиваю я.

— Как ты и сказала. Я — Ан-Архей. Я тренировался ради этого.

— И тем не менее я видела чудищ, с которыми ты не сталкивался. Чтобы отбиться от одного бейтира⁹, понадобилось бы двадцать мужчин.

Он задумчиво прищуривается.

— Да. Без моих данов — определенно. Но я переживаю не за себя. Я волнуюсь о своей семье, — вырывается у него, и его рот тут же захлопывается, словно он вовсе не собирался делиться со мной своими страхами.

Я не допытываюсь, возвращаясь к шитью. Нить заканчивается всего в дюйме от того момента, как разрыв затянулся бы полностью, и я тяжело вздыхаю, завязывая узелок и бросая катушку в огонь.

Пламя пожирает ее, вспыхивая и раскидывая во тьму искры, и в оранжевом свете черты Бреннена проступают резче. Он смотрит куда-то вдаль, погруженный в тяжелые мысли, а в его глазах затаился призрак прошлого.

— Ты можешь привести их сюда, — мягко произношу я. — Свою семью. Новые защитные чары всё еще держатся. Клянусь, я не причиню им вреда.

Он поднимает на меня взгляд, его крепкий подбородок напряжен. Он взвешивает мои слова, но ничего не отвечает. Внизу живота оседает горькое разочарование.

Он не знает, верит ли мне.

— На, — говорю я, протягивая руку над костром и предлагая ему иглу. Он уставляется на мою ладонь, но не берет ее.

— Оставь себе, — бросает он, кивая в сторону моего тайника.

Тревога сжимает ребра от мысли, что он знает, где я ее прячу, но даже если бы он заглянул под камень, то обнаружил бы лишь безделушки. До осколков заклинания, до по-настоящему важных вещей ему пришлось бы докапываться куда глубже. Да и зачем ему это, если он думает, будто знает всё содержимое моего тайника?

Я опускаю иглу в карман фартука.

— Значит, больше меня не боишься? — спрашиваю я с ноткой дразнящего вызова в голосе.

Он поднимает голову, и его взгляд медленно скользит по каждому дюйму моего лица. Тяжесть этого внимания давит на кожу — настолько интенсивно, что кажется, будто он прикасается ко мне наяву, но я не отвожу глаз.

— Тут ты ошибаешься. Пожалуй, теперь я боюсь тебя куда сильнее, чем когда-либо прежде, — говорит он, вновь раскрывая книгу и возвращаясь к чтению без единого лишнего слова.