33 БРЕННЕН

Я выбираюсь из палатки на рассвете с окрепшей решимостью. Последние дни я явно запустил свои обязанности и перестал собирать информацию. Боль и свидетельства чужих страданий позволили отвлечь меня от главной цели — от моего обета, который теперь должен измениться.

Если я собираюсь покончить с Прачкой — а я сделаю это, — мне необходимо понять, как именно она изменила свою нить. Почему она убила Марсайли и ее родных? Я больше не позволю ей скрывать от меня причины ее наказания.

Ведь именно за этим я сюда и пришел. Именно ради этого я потратил шесть лет на ее поиски, и я обязан самому себе и Марсайли заставить ее во всем признаться: и в том, что она сотворила, и в том, почему.

Свежий шрам на ладони саднит, когда я сжимаю флягу и делаю глоток. Я упиваюсь этой болью, цепляюсь за нее и прячу это жжение глубоко в груди. Это ровно то, что было мне нужно. Физическое напоминание о том, зачем я здесь и что я должен сделать. Напоминание об агонии, которую принесла мне Прачка.

Я поворачиваюсь, готовый потребовать ответов, но каменею, едва заметив ее. Жжение в шраме сменяется глухой болью, которая расползается по всей ладони; вид ее действует на меня так же, как сильный нажим на старый, глубокий си ушиб. Она сидит у костра и рисует на влажной земле. Крошечные крупинки грязи прилипли к щекам и застряли среди веснушек — судя по всему, она была настолько поглощена рисунком, что даже не заметила брызг. В лучах утреннего солнца она выглядит прекрасной, а ее растрепавшиеся рыжие волосы заплетены в свободную косу, хотя выбившиеся пряди небрежно обрамляют лицо.

Я ненавижу себя за эту мысль, но она приходит сама собой, обрушиваясь на меня, словно неистовый, внезапный порыв ветра. За ее ухо засунут яркий фиолетовый болотный цветок, и когда она поднимает на меня глаза, ее взгляд теплеет, а вокруг уголков глаз собираются лучики морщинок. Она улыбается, но улыбка тут же сползает с ее лица, стоить ей заметить мою окровавленную руку.

— Что случилось? — спрашивает Беа, поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы рассмотреть свежий порез. Я напрягаюсь, и она замирает на месте, но ее глаза полны такого искреннего участия, будто она сама чувствует эту боль.

— Ничего.

Ее брови хмурятся.

— У меня осталась кора ивы…

— Нет.

Я сцепляю зубы. Мне нужна эта боль. Она необходима, чтобы заглушить ее неожиданную доброту. Ее красоту.

Это слово вновь всплывает в голове из ниоткуда, и я широко растопыриваю пальцы, намеренно натягивая кожу на шраме. Корочка трескается, между пальцами просачивается кровь и капает на речной берег, а по стянутой линии расползается новая волна боли.

Ее брови снова сходятся от тревоги.

— У меня есть и повязки, — продолжает она. Ее слова выбивают меня из колеи, подтачивая решимость, которую я только что укрепил, и грозят расколоть ее вдребезги. Она снова проявляет заботу. — Волки…

— Я не боюсь волков, — почти рычу я, опуская подбородок.

Она сглатывает, сузив глаза. Вина грозит вырваться наружу из того тайника, куда я загнал ее вчера вечером, но я безжалостно давлю ее каблуком. Я не позволю себе чувствовать угрызения совести за свой гнев. Он праведен. Но что еще важнее — он оправдан.

— Почему ты сегодня такой злой? — нерешительно спрашивает она. — Если я сделала что-то не так…

Я стискиваю зубы. Если она сделала что-то не так… Она убила моих близких. Вот что она сделала.

Но она этого не помнит, — шепчет тихий голос в моей голове. Или помнит? Меня сводит с ума мысль о том, что я до сих пор толком не знаю, какими именно знаниями она обладает. Что она скрывает от меня намеренно.

Но я собираюсь это выяснить.

— Ты прекрасно знаешь, что натворила. И упорно молчишь об этом, — я встречаюсь с ней взглядом. — Я больше не могу так продолжать. Разговаривать с тобой так, будто ты не убийца. Делить с тобой один костер, зная, что твои руки обагрены пролитой кровью. Мне нужно, чтобы ты наконец рассказала, почему ты убила тех людей.

Мой голос звучит твердо, а вопрос задан расчетливо. Похоже, воспоминания о причинах ее убийств причиняют ей подлинный дискомфорт.

Может быть, если надавить сильнее, она сломается.

Она подтверждает мои догадки: зажмурившись, она морщится, а ее губы кривятся в болезненной гримасе.

— Сколько раз я должна повторять тебе одно и то же?

— В этом-то вся и проблема, — делаю я шаг вперед, а мой голос падает до сурового рокота. — Я знаю о произошедшем не больше, чем в тот самый день, когда явился к этой проклятой Судьбами реке. Ты не сказала мне ничего.

Она смотрит мне прямо в глаза, не отступая ни на дюйм.

— Ты тоже ничего не рассказываешь. С какой стати мне говорить тебе, почему я это сделала, если ты отказываешься объяснить, почему это имеет для тебя такое значение?

Я качаю головой. Не меня допрашивают. Не я должен давать кому-то ответы.

— Меня сюда отправили за информацией. Назови мне причину.

— Я не могу! — кричит она, зажимая уши руками и начиная раскачиваться из стороны в сторону.

— Да. Ты уже говорила это. Но почему? Почему не можешь? — настаиваю я, давя сильнее.

Я не отступлю. Не в этот раз.

Она качает головой, и по ее щеке скользит слеза.

— Ты не поймешь.

Я игнорирую то, как ее слезы завязывают узел в моем желудке, в то время как глубоко в груди вспыхивает искра надежды. Значит, причина все-таки есть.

— Тогда заставь меня понять! — я со злости швыряю флягу на землю, и от удара во все стороны разлетаются мелкие камешки.

Долина словно задерживает дыхание, замирает и сама Беа.

Я понижаю голос.

— Расскажи мне, почему ты их убила, — повторяю я с железной решимостью.

Сквозь очевидную боль она стискивает зубы.

— Пожалуйста, хватит, — умоляет она, шаря пальцами по земле, будто ищет за что ухватиться. За что-то, что вернет ей почву под ногами. — Перестань меня об этом спрашивать. Умоляю. Я не могу выворачивать себя наизнанку ради тебя. Неужели ты не видишь? — Она широко раскидывает руки, и ее лицо искажается от отчаяния. — Я не могу ковыряться в самых темных уголках своей души, продираться сквозь собственную боль только для того, чтобы ты обрел успокоение, нашел ответы или исполнил свой долг. Вот что ты со мной делаешь, когда спрашиваешь об этом. Ты причиняешь мне боль.

Тонкая струйка крови течет у нее из носа, и я замираю. Не только из-за крови — из-за ее слов.

— Беа, — произношу я, и ее имя ложится на горло осколком стекла.

Ее боль просачивается в меня, потому что я не такой. Я не тот, кто приносит людям страдания. И все же — разве она не заслуживает моих расспросов? Она утаивает ответы. То, что мне необходимо знать.

Жесткость в моем голосе пробивается сквозь ее страдания — ровно настолько, чтобы она снова посмотрела мне в глаза.

— Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь тот день? — спрашиваю я.

Она сглатывает. Я выдерживаю ее взгляд и делаю шаг ближе.

— Прошу. Что происходит в твоей голове, когда ты думаешь об этом? — повторяю я, на этот раз намного мягче.

Она вытирает нос тыльной стороной ладони, а затем долго-долго смотрит на кровь, словно прошла целая вечность.

— Я слышу их крики, — шепчет она, избегая смотреть на меня. Ее рука начинает дрожать. — Их мольбы о помощи. Они царапают меня изнутри черепной коробки, давят на стенки, пока не начинает казаться, что голова сейчас треснет пополам.

Она поднимает на меня глаза.

— Я чувствую их боль, их кровь — горячую и липкую на своих руках, стекающую до самых локтей.

Мои пальцы сжимаются в кулаки при одном упоминании крови Марсайли, и я перевожу взгляд на ее руки. На то, как багровые пятна покрывают всю поверхность ее ладоней, тонкими ручейками поднимаясь по предплечьям.

— Ты ведешь себя так, будто тебя мучает сам факт их гибели.

— Так и есть! — вырывается у нее со злостью, и в голосе вспыхивает подлинный огонь. Огонь, который, как мне казалось, она не может подделать.

Я в отчаянии провожу рукой по лицу. Разве убийца может так раскаиваться? Разве собственное тело станет восставать против того, что он совершил?

— Но ты же убила их. Разве нет?

Воздух становится тяжелым, пока я жду ответа, и какая-то часть меня отчаянно надеется, что она все отрицает. Надеется, что это дикое недоразумение и мое внутреннее чутье меня не подвело. Что она действительно не способна на такое насилие. Что произошло что-то другое, способное объяснить весь тот ужас той ночи.

И все же… разве она не убивала раньше? Сто лет назад, когда оборвала жизни своего друга и своего возлюбленного?

— Да, — говорит она, и ее глаза наполняются слезами. — Я сделала это.

Моя надежда падает вниз, словно капля раскаленного железа, брошенная в воду, и тут же затвердевает комочком злости.

— Тогда скажи мне почему, — требую я резким голосом. — Скажи почему, и, может быть, я смогу понять. Может быть, я сумею тебе помочь.

— Я не могу… — ее голос срывается.

— Скажи мне хоть что-нибудь. Что ты хотела от этого получить? Как ты выбирала жертв? И как, черт возьми, тебе удалось выбраться из этой долины?

Ее взгляд метко цепляется за мои глаза, и она судорожно втягивает воздух.

— Если я кое-что тебе расскажу. Всего одну вещь — ты перестанешь меня истязать?

Я делаю вид, что размышляю над ее предложением, хотя на самом деле всё так и было задумано с самого начала. Этот план родился у меня вчера ночью долгими часами, когда сон не шел ко мне, а порез на ладони не переставая пульсировал. Если я не могу заставить ее признаться, почему она это совершила, возможно, мне удастся дожать ее в надежде вытянуть хоть какую-то крупицу информации, способную закрыть бреши в этой истории.

— На какое-то время, — отвечаю я, скрещивая руки на груди.

Она кивает, сжав зубы до белых желваков, и поднимает с земли камень. Покрутив его в пальцах, она исподлобья смотрит на меня.

— Ну? — подгоняю я.

Она приоткрывает рот, но тут же умолкает.

— Пожалуйста, присядь. Я не могу думать, когда ты нависаешь надо мной вот так. Ты такой… — она неопределенно взмахивает рукой, но не договаривает.

Какой такой? — проносится в голове. Сердитый? Грозный? Я даже не активировал свой дан ужаса. Она понятия не имеет, каким страшным я могу быть, если захочу.

— Ладно, — бросаю я и тяжело опускаюсь спиной на бревно.

Она оставляет камень в покое и начинает шарить по земле в поисках других. Набирает несколько штук и принимается выкладывать из них каменную пирамидку — каирн. Проходит несколько мгновений, прежде чем она вновь обретает дар речи: к тому моменту башенка из камней вырастает уже на семь уровней в высоту.

— До того как я убила тех людей, у меня не было цепи.

Предвкушение покалывает плечи. Одно-единственное предложение дает мне больше информации, чем я узнал за всё время пребывания здесь.

— У меня, конечно, были границы внутри этой долины, но простирались они гораздо дальше. Подойти к Загробному миру так близко, как сейчас, я не могла, зато мне разрешалось подниматься вон туда, за поворот, — она указывает вверх по течению. — Я могла углубляться в лес, до самого подножья каменистого хребта.

Я убираю каждое слово в свою мысленный закрома.

— Ты никогда не переступала границы?

Она усмехается.

— Я пыталась, но не могла. Они защищены чарами Судеб: даны вырезаны прямо на стволах ножами, обмакнутыми в мою собственную кровь. Кажется, это связывает мою жизненную силу с самой долиной — моя кровь пропитывает деревья, уходит в их корни и в саму землю. Я чувствовала эту связь каждый раз, когда подбиралась слишком близко к черте. И все равно это было чудесно, — произносит она с неожиданной тоской. — По сравнению с теперешним — во всяком случае. Моя постель была мягкой, полной мха, сколько смогла бы собрать. Я могла охотиться. Следовать за рыбой и смотреть, как птицы летают над лесом.

Она замолкает, а ее взгляд случайно падает на противоположный берег реки.

— Однажды разразилась буря. Ветер был такой силы, какой я отроду не видывала. Деревья вырывало с корнями и перебрасывало через всю реку. На одном из них держалась охранная руна. Я почувствовала это, когда граница рухнула. В груди что-то оборвалось, и в одно мгновение я оказалась свободна. Я не думала ни о чем. Не предполагала, что побег из долины обойдется мне так дорого. Что это приведет ко всему этому ужасу, — ее глаза стекленеют, когда она указывает на берег и тяжелую цепь.

— Барьеры, закрывающие Загробный мир, устояли, так что я нашла упавшее дерево и проскользнула через брешь. Угнала лошадь и мчалась вперед, пока не выбилась из сил. Я была так голодна и так боялась не найти укрытия. Думаю, в глубине души я знала, что от Судеб не убежать. Не навсегда, — она умолкает, обрывая фразу на полуслове.

— Что было дальше? — спрашиваю я тихо, стараясь не нарушить ее хрупкий транс.

Она закрывает глаза, и я гадаю, не слышит ли она сейчас те самые крики.

— Помню, как заснула, прислонившись к дереву. А потом — ничего. Ничего, пока в моей руке не оказался нож, а пальцы не обагрились кровью, когда я полоснула им по чьем-то горлу.

Мой пульс сбивается, во рту пересыхает.

— Ты сбежала не для того, чтобы кого-то убивать? — уточняю я.

Она морщится.

— Нет. Я никогда, ни за что не пожелала бы прервать чью-то жизнь. Но это не отменяет факта: я это сделала. Погубила столько людей. Я все еще чувствую спину той женщины прижатой к своей груди. Холод рукояти кинжала в руке, — она содрогается, и лицо ее бледнеет. — Резать горло совсем не так, как кажется со стороны. Это не гладко, требуется на удивление много сил. Это ощущение преследует меня по пятам. Я выронила кинжал, как только поняла, что натворила, и попыталась ей помочь, но было уже поздно.

Меня мутит от слов Беи. От ее описания того, каково это — оборвать не просто чью-то случайную жизнь, а жизнь Марсайли. В глазах начинает двоиться, в голове шумит, словно я бреду сквозь густой туман, окутавший проклятую долину.

— Ты не можешь объяснить, почему ты их убила, потому что сама не знаешь. Ты не помнишь, — эти слова срываются с губ скорее как утверждение, чем как вопрос, хриплым шепотом, обращенным почти к самому себе.

Может ли то, о чем она говорит, оказаться правдой? Неужели она действительно не выбирала ничьих смертей?

Сердце колотится в груди, оплетенное неизвестным мне доселе чувством. Не растерянность. И не сожаление со стыдом, а странная, удушающая смесь их всех, крепнущая с каждой секундой. И впервые с тех пор, как она забрала его, я жалею, что лишился своего дана правды.

— Но причина все-таки есть, — произносит она, обхватив себя руками за плечи, будто пытается удержать разваливающееся на части тело. — Что-то со мной не так, Бреннен. Я просто не понимаю что. Я никогда не хотела никому причинять боль. Никогда. И все же, стоило мне перестать быть привязанной к этой реке, как все именно так и случилось. Быть может, проклятие, сковавшее меня здесь, отравило мою душу. Или она была испорчена еще задолго до этого. Может быть, у побега с этих берегов куда более страшные последствия, чем говорили девы Судьбы.

— Вот почему ты жаждешь смерти, — произношу я срывающимся голосом, и она наконец поднимает на меня глаза, одаривая печальной улыбкой.

— Да. Именно так. Я же говорила: я не хочу никого ранить, и это чистая правда. Но я не хочу и оставаться здесь, проживая жизнь в вечном стыде, когда вина выедает меня изнутри. Никто не должен жить вечно. Вечно страдать. Мне бы хотелось думать, что перед уходом я сумею отдать свой долг Верховной Богине. И что там, в Загробном мире, я наконец обрету покой, которого мне никогда не сыскать здесь.

Мои мысли несутся вскачь, и в защитном щите моей ярости появляются первые тонкие трещины.

Когда она снова отворачивается, ее глаза наполняются слезами.

— Этого достаточно, чтобы утолить твое любопытство? Ты перестанешь расспрашивать меня о той ночи? — спрашивает она, сглатывая слюну.

Она из последних сил старается не заплакать, удержать слезы на ресницах. Губы начинают дрожать, и она плотно сжимает их.

Я киваю, чувствуя: если надавить сильнее, я больше ничего от нее не добьюсь. Не сейчас, когда она выглядит такой надломленной и уязвимой. Когда она действительно словно бы ничего не помнит. О чем ее вообще спрашивать? Жалеет ли она о содеянном? И так ясно, как день, что жалеет. Что отдала бы все, чтобы повернуть время вспять.

Трещины в моей решимости расползаются дальше, пуская новые ветвистые побеги.

Я поднимаюсь на ноги.

— Я пойду поохочусь. — Я прочищаю горло, чувствуя, как плечи давит тяжкий груз. — Принести тебе чего-нибудь? — спрашиваю я.

Она ест редко. Хотя, возможно, ей это просто не нужно. Не так, как остальным смертным. Сама же говорила, что ее тело не меняется.

Она шмыгает носом, прочищает горло и украдкой вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Нет. Я не хочу есть.

— Ладно, — бросаю я, хотя самому кусок в горло не лезет.

Я не могу представить, как сейчас буду что-то есть, но мне необходимо двигаться. Выплеснуть хотя бы часть того дискомфорта, что разрастается внутри, потому что вдруг все вокруг стало невероятно сложным. Потому что Беа — вовсе не монстр. Быть может, она тронулась умом от своего проклятия. Опасна, безусловно. Но каждая клеточка моего тела сейчас кричит о том, что она никогда не собиралась никого убивать, и теперь у меня есть доказательства: она не та мерзкая, хладнокровная убийца, какой мне ее описывали.

Она — просто жертва собственного разума, и это меняет абсолютно всё.

Но что еще хуже — это не меняет ничего.