28 БРЕННЕН

Я не думаю о Марсайли.

Я не думаю о своей семье.

Я вообще ни о чем не думаю.

Я ныряю.

Прежде чем в голове успевает сформироваться хоть одна мысль, я бросаюсь в борьбу со стихией, будто иного выбора у меня никогда не было. Мои даны воспламеняются сами собой. Сперва мужество — оно раскаленным следом проносится вдоль позвоночника, затем выносливость. Скорость. Сила.

Я борюсь с течением, пока не добираюсь до каменного уступа, в который вмурована цепь Беи. Вынырнув на поверхность, я делаю глубокий вдох и снова ухожу под воду, следуя за цепью, пока в груди не начинает жечь. Мне нужно воздуха, но я мертвой хваткой вцепляюсь в металл, отказываясь отпускать. Мои пальцы соскальзывают, и на секунду я теряю цепь. Ужас подступает к горлу липким комком, я отчаянно мещусь под водой, шаря руками по дну, пока вновь не нащупываю металлические звенья. Тяжесть цепи тянет меня за собой, вода забивает рот, я безуспешно боюсь с мутным потоком, а легкие сводит от леденящего холода.

Рассудок твердит мне возвращаться, напоминает, что Беа не может умереть, а вот я — запросто, но тело отказывается подчиняться. Я гребу и рвусь вперед, пока наконец мои пальцы не касаются человеческой кожи. Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что оно кажется мощнее утягивающего на дно течения. Стиснув зубы, я обхватываю Бею руками и вытаскиваю на поверхность. Она безвольной куклой повисает в моих руках — мертвый груз. Если бы не мои даны силы и выносливости, я бы наверняка не смог добраться до берега.

К тому моменту, как мы наконец вываливаемся на сушу, меня вырывает водой. Цепь Беи едва дотягивается до края затопленной долины, и в этот момент я думаю: а сколько раз все это повторялось прежде? Я опускаю ее на землю, судорожно ища хоть какие-то признаки жизни. Ее лицо бледнее неотбеленного хлопка, губы синие. Грудь не поднимается и не опускается.

В груди поднимается незваная паника. По идее, это должно ощущаться как победа. В конце концов, именно за этим я сюда и явился. Но это совсем не так.

Это кажется неправильным.

— Прачка, — зову я, слегка встряхивая ее. — Беа! — Она не отвечает. Я прижимаю два пальца к ее шее, ища пульс, но его нет.

Этого не может быть. Прачка не может умереть.

И все же она мертва.