21 БЕА

Бледно-лиловое платье уплывает в темноту ночи, в Загробный мир, пока я крепко сжимаю в руке осколок мелка. Это не предмет для моего заклинания, но все же лучик солнца в тусклом небе последних нескольких дней. Опустившись рядом с покатым валуном, я принимаюсь вычерчивать в памяти незаконченный дан. Я замираю там, где всегда, — рука зависает над камнем, — и смотрю на свою щиколотку, где изящные линии обвивают кожу.

Закрыв глаза, я пытаюсь вообразить остаток узора. Ничего не приходит на ум. В животе закручивается раздражение, и я приоткрываю один глаз, косясь на рисунок.

Я протягиваю руку и наугад добавляя еще одну линию, изогнутую книзу, после чего склоняю голову, разглядывая получившееся. Всматриваясь в линии, я покусываю губу, ожидая, не всплывет ли в памяти что-то еще, но, как водится, в голове абсолютная пустота.

С досадой выдохнув, я зачерпываю полные пригоршни воды и смываю рисунок. Передвинувшись к другому камню, я начинаю снова, но на этот раз даже не пытаюсь воспроизвести дан. Я зарисовываю ночное небо над головой. Звезды, что сияли надо мной на протяжении ста трех лет. Они напоминают мне рассыпанные по небу веснушки, и я заучила их наизусть так же, как мать заучивает черты своего ребенка.

Позади раздается покашливание, и я вздрагиваю, отдергивая руку.

Оглянувшись, я вижу Бреннена, стоящего в нескольких футах от меня — руки скрещены на груди, челюсть сжата. Его глаза суровее обычного, но в них нет той ледяной ярости, к которой я уже привыкла, и от этого мне становится не по себе.

Что-то случилось.

— Любуешься украденной магией? — спрашивает он, и по моему позвоночнику бежит мороз. Дело не в самом вопросе, а в тоне. Насмешливом. Злом и обвиняющем. Вечно он во всем меня обвиняет.

Я опускаю подол платья, прикрывая щиколотку.

— Я же говорила, я у тебя ее не крала. По крайней мере, не нарочно, — заявляю я, лихорадочно соображая, как заставить его поверить. Нам необходимо найти общий язык. Хоть какую-то причину для него довериться мне, пусть даже самую малость. Мне не улыбается проводить каждый день его пребывания здесь на иголках, балансируя на грани между его гневом и обвинениями во всех смертных грехах.

Он долго изучает меня взглядом, прежде чем сделать шаг вперед — под его сапогами хрустят камни.

— Я только что вернулся из деревни, — сужает он глаза. — Ты бывала там?

— С тех пор как меня приговорили сюда — ни разу. — Я заправляю прядь волос за ухо, радуясь смене темы. — Но сюда иногда приходят дети. Я помню, что деревня не так уж далеко. Иначе и быть не может, раз у них хватает сил осилить этот путь на таких маленьких ножках.

Его взгляд следует за моей рукой к синяку на лице, и в его выражении что-то мелькает. Вина? Досада? Я не могу разобрать конкретную эмоцию — идущие от него волны слишком перепутаны, чтобы их расшифровать.

Этот миг исчезает слишком быстро, оставляя после себя лишь неуверенность. Я понятия не имею, чем на этот раз заслужила его гнев. Ради богини, я сегодня только и делала, что стирала одежду да рисовала.

Он склоняет голову набок:

— Любопытно слышать от тебя такое. Ведь деревенские говорят, будто видели тебя там. Ночью. Под окнами и у ворот, всю мокрую.

Я издаю горький смешок, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. Неужели ему мало обвинять меня во всех смертных грехах? Он еще и по деревне ходит, выискивая грязные слухи? Выдумывая новые поводы для обвинений?

— Они много чего болтают, разве нет? — Я откидываюсь назад, пристально разглядывая его. Он напряжен, мышцы на руках бугрятся, будто он сдерживает себя из последних сил. Я постукиваю ногой, требуя перейти к делу. — Если у тебя есть вопрос, так задай его.

Он скрещивает руки, подходит к палатке и достает из дорожной сумки яблоко. У меня во рту мгновенно слюнки текут, пока он садится, изображая полное безразличие, но меня не проведешь. Я чувствую, насколько он взвинчен. Это покалывает кожу, а предвкушение завязывается узлом в животе. Что он задумал? Притворяется спокойным, чтобы я потеряла бдительность? Если он думает застать меня врасплох — словесно или как-то еще, — он глубоко заблуждается.

Он откусывает кусок. Небрежно. Расчетливо. Я откидываюсь на камни, копируя его позу.

— Пропадают женщины. Слышала об этом?

Мое тело предает меня: я мгновенно каменею, сбитая с толку. Он действительно интересуется, слышала ли я что-то, или это очередное обвинение?

— И откуда же мне было об этом услышать? — спрашиваю я. — От детей, которые приходят сюда бросаться в меня камнями? Или ты думаешь, мне носят почту с последними новостями королевства?

Его глаза вспыхивают от моего сарказма, но он мгновенно натягивает маску невозмутимости.

— Между прочим, это одна из причин, почему Судьбы отправили меня сюда. — Он делает еще один укус. — Они хотят убедиться, что ты здесь ни при чем.

В груди вспыхивает ярость. Как я вообще могла куда-то исчезнуть, если они приковали меня к этой долине заклинаниями, а сверху патрулирует дракон, готовый превратить меня в пепел при любой попытке побега?

— По-моему, они об этом позаботились более чем надежно, тебе так не кажется? — Я звякаю цепью. — Так вот к чему весь этот спектакль… — я обвожу его рукой, без слов давая понять, что ни на секунду не верю в его показное спокойствие. — Из-за женщин, которых я в глаза не видела и которые куда-то пропали? — Обжигающая волна гнева прокатывается по венам. — Знаешь ли, не все ужасы этого мира происходят по моей вине. Я не единственная в этом королевстве, кого коснулось зло.

Я не собиралась говорить так запальчиво, но слова всё равно срываются с губ, полные яда.

— Вот в этом-то я и не уверен, — произносит он, откусывая яблоко. — Муж одной из них, Хамиш, считает, что ты приложила руку к исчезновению его жены. Говорит, она пришла сюда — и больше ее никто не видел. Длинные светлые волосы. Зеленые глаза. Растворилась в воздухе?

В памяти проносится лицо Кенны, и я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимый вид. Я отчетливо вижу ее: длинные светлые волосы, сбившиеся в колтуны. Зеленые глаза, заплывшие от синяков. Страх ползет по плечам, но я выпрямляю спину и сцепляю пальцы в замок, чтобы они не дрожали.

Бреннен не должен узнать, куда она ушла. Никто не должен. Я поклялась себе уберечь ее, и даже если мне кажется, что Бреннену можно верить, рисковать я не стану.

— Я же сказала, сюда приходят только дети. Я никого не видела…

Его глаза устремляются на запястье, и уголки губ едва заметно вздрагивают в подобии улыбки. Первой улыбки, что я вижу у него, но радости она мне не приносит. Слишком уж много в ней торжества.

Он поднимает руку, демонстрируя мне свой дан.

Черт.

— Часто лжешь?

У меня перехватывает дыхание, а желудок ухает в пятки при осознании собственной оплошности.

— Я… — я смотрю на темные линии, силой проглатывая остальные неправдивые слова, вертевшиеся на языке.

— Сюда захаживают не только дети, верно? Ты сама сказала мне по прибытии, что губу тебе разбил мужчина. И при этом утверждаешь, что никого не видела. Это он тебя покалечил, да? Муж той пропавшей женщины?

— Я не подумала… — я спотыкаюсь на полуслове, сердце бешено колотится. — Ты же сам говорил, что женщины пропадают.

Он покачивает запястьем, одаривая меня сдержанной ухмылкой и склоняя голову. Я прикусываю язык, боясь сказать лишнего, но он просто сидит и ждет. Что я могу ему ответить? Что я помогла ей сбежать, но наотрез отказываюсь говорить куда?

— Он… Муж наверняка заблуждается, раз думает, будто я причинила ей вред, — тщательно подбирая слова, произношу я. — Я прикована к этому берегу. Как бы я заставила ее исчезнуть?

— Ну, видишь ли… — он поднимается, отряхивая килт с такой непринужденной грацией, что мне хочется его придушить. Да задай ты уже свой проклятый вопрос, мысленно ворчу я. Но не успеваю я этого произнести, как улыбка слетает с его лица, и он скрещивает руки на груди. — Он считает, что она не просто исчезла. Он думает, ты ее убила.

Эти слова бьют под дых, выбивая воздух из легких, и кровь в жилах закипает от ярости. Я сделала всё от меня зависящее, чтобы она не погибла. Я была уверена, что именно так и закончилась бы история Кенны, если бы та не сбежала. Я позволила ему вырубить себя, радовалась этой боли, потому что знала: она означает безопасность девочки. И вот теперь этот мужчина, не знающий обо мне ровным счетом ничего, обвиняет меня в расправе над ней?

— Как ты смеешь? — шиплю я.

Бреннен жестом указывает на воду.

— Что? Не притворяйся, будто это звучит неправдоподобно. Целая река под боком, чтобы ее утопить, и Загробный мир, готовый принять тело, — бросает он, подбрасывая яблоко и глядя в черную дымку.

— Я бы никогда никому не причинила вреда, — говорю я, но в этих словах нет никакой силы. Он знает, что это ложь. Даже без своего дара он понимает, на что я способна.

Бреннен заходит в воду, и я задерживаю дыхание, когда он переступает предел моей цепи. Тени извиваются рядом с ним, но он останавливается чуть раньше, подавшись вперед и пытаясь заглянуть в черноту. Он швыряет недоеденное яблоко в Загробный мир, и оно беззвучно растворяется в тумане.

— Видишь? — Он поворачивается ко мне, указывая на тьму. — Вода течет дальше. Ты могла убить ее и сбросить тело вниз по течению — никто бы и не узнал.

Я ощетиниваюсь, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то довод против его слов. Ведь я понимаю, каким он меня видит. Заключенная с окровавленными руками. Та, о которой деревенские шепчутся со страхом. С чего бы ему мне верить? Я уже соврала ему, и он это знает.

— Я никого не видела… — произношу я, уже не заботясь о том, что скажет его дар. Я приняла решение хранить тайну Кенны и буду держать ее до конца, какими бы ни были последствия.

Его голос падает до угрожающего шепота:

— Ты считаешь меня дураком? Я знаю, что ты лжешь. Я знаю, что она была здесь.

Рука Бреннена падает к поясу, и не успеваю я моргнуть, как в его пальцах оказывается острый, угрожающий кинжал. Впрочем, дальше этого он не продвигается.

И пока он стоит передо мной — с тяжело вздымающейся грудью и глазами, потемневшими от гнева, — я понимаю, что, как ни странно, совсем его не боюсь. Мне доводилось сталкиваться с угрозами куда страшнее этой, и я выжила. Мне все равно, рухнет ли в этот момент его жажда контроля. Я дала обещание. Себе. Кенне. И я его не нарушу.

Ноздри Бреннена раздуваются от моего молчания.

— Если ты ей не навредила, почему не скажешь правду? Ее видели здесь. Бармен отправил ее к тебе, чтобы ты ответила на вопрос девчонки. — Он делает шаг вперед. — Она обещала вернуться и так и не объявилась.

Я склоняем голову. С чего бы ей обещать возвращение, если она этого вовсе не планировала? Но еще интереснее: с какой стати бармен отправил ее сюда, зная мою дурную славу? У меня нет ответа, поэтому я даже не пытаюсь оправдываться, лишь крепко сжимаю губы.

Тишина, повисшая между нами, кажется удушливой, но Бреннен не отступает. Не моргает. Я уверена: если потребуется, он проторчит здесь всю ночь. Тело ломит, в голове шумит от бесконечных мыслей. Не уверена, что у меня остались силы продолжать эту игру. Он слишком сосредоточен. Одержим желанием добиться ответа. Но, возможно, если я выдам ему крошечную крупицу правды — то, что его дар сможет подтвердить, — он отстанет. Или, по крайней мере, мне хочется в это верить.

— Эта женщина в безопасности, — произношу я, чувствуя, как дрожит голос от этого признания.

Его глаза расширяются, и я едва не смеюсь. Он так уверенно обвинял меня в сокрытии улик, но сейчас в его изумлении нет ни капли фальши.

— Что?

— Она в безопасности, — повторяю я. — Жива и невредима. Она приходила, и я ей помогла. Это всё, что тебе нужно знать.

Он сильнее сжимает рукоять кинжала, приседая передо мной и заглядывая прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

— Скажи мне, где она, — требует он, и его голос звучит грубо, словно скрип гравия.

— Я не причинила ей вреда. Я помогла ей, — произношу я, вкладывая в слова всю свою уверенность. Как он не видит этого на моем лице? Не слышит в моем голосе? Я не сделала ничего, что заслуживало бы его подозрений, и все же они острее, чем его клинок, приставленный к моей спине.

— Разве ты не видишь, что я тоже пытаюсь ей помочь? — кричит он, и я замираю. Сможет ли он помочь? Пожалуй, я верю, что он искренне этого хочет. Но я также не могу быть уверена, что в порыве помочь он не сболтнет лишнего. Что, если он проговорится не тем людям, и слухи дойдут до мужа — Хамиша?

— Если хочешь ей помочь, оставь это дело, — мягко говорю я, выравнивая голос. — Я не скажу тебе, где она, что бы ты ни делал.

Я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь. Он протягивает руку, словно собираясь остановить меня, но замирает, косясь на дан у меня на щиколотке. Он взмахивает кинжалом.

— Скажи мне, — повторяет он, и смысл угрозы более чем прозрачен. Неужели в один прекрасный день он действительно приведет свои угрозы в исполнение? Или они пустые?

Так или иначе, мне все равно.

Мой голос дрожит, но я стою на своем.

— Ты можешь избить меня до полусмерти, вонзить этот клинок по самую рукоять в мое сердце, но это ничего не изменит. Эта женщина в безопасности. И чтобы так оно и оставалось, я не скажу ни тебе, ни кому-либо еще, где она прячется.

— Значит, она была в беде? Вот в чем дело? Расскажи мне, и я помогу ей! — кричит он, и в его неизменной выдержке наконец появляется трещина. — Говори, или я…

— Что? — я раскидываю руки в стороны. — Побьешь меня? Убьешь? Давай же!

Его пальцы судорожно сжимают рукоять ножа, костяшки белеют.

— У тебя нет причин скрывать, где она и что ей было нужно, если только ты не виновата в ее…

— Я не скажу тебе, потому что это единственный способ гарантировать, что она останется в укрытии! — кричу я.

Этот крик вырывается из самой глубины души, за ним стоят целые столетия беспомощности. Мои руки дрожат, дыхание сбивается. Как же хорошо сорваться — позволить ярости вытеснить бесконечную вину, стыд и безнадежность, которые изо дня в день точили мою душу.

Поэтому я позволяю этому пламени разгореться.

Я делаю шаг вперед, подступая к нему ближе и тыча в его сторону пальцем.

— Хочешь знать, почему я молчу?

Он шарахается назад, а его взгляд испуганно падает на мою руку — он боится моего прикосновения. Боится переноса еще одного дана.

Отлично. Пусть хоть раз побудет тем, кто испытывает страх.

Он продолжает отступать, спотыкаясь и пытаясь удержать дистанцию между нами.

— Я не скажу тебе, потому что муж, так сильно убивающийся по своей драгоценной женушке, избивал ее до полусмерти! Думаешь, он волнуется? Скорее, хочет отыскать ее и закончить начатое, пока его не прищучили за то, что он сотворил! — Слова срываются с губ — дикие, необузданные. Где-то на краю сознания мелькает мысль: выгляжу ли я сейчас столь же жуткой, какой меня считают? Рыжие волосы растрепались на ветру под луной, в окровавленных руках — угроза, а в глазах — чистая ярость.

Я понижаю голос до шепота:

— Я не скажу, потому что она пришла сюда с таким количеством синяков, какого я отродясь не видела. Потому что она умоляла — умоляла меня помочь ей спрятаться, и я пообещала защитить ее.

Я продолжаю наступать, и с каждой секундой во мне крепнет отвага. К черту общий язык. К черту этого мужчину, который не видит ничего дальше своего долга перед Карательом.

— Хочешь считать меня монстром? Пожалуйста. Все и так считают. И всегда будут считать. Если единственный способ уберечь эту женщину — вынести любые пытки, которые ты приготовил, чтобы выбить из меня правду, так вытаскивай свой нож. Я не уступлю. Я подвела слишком многих людей. Ее я не подведу.

Грудь тяжело вздымается, пока я держу его взгляд.

— И что ты предлагаешь мне сказать Хамишу? — наконец выдавливает он. — Что мне сказать Каллех, когда она спросит, куда делась женщина?

— Говори им что угодно. Можешь заявить, что я ее убила, мне всё равно. Но услышь меня: нет в мире таких пыток, которые заставили бы меня передумать.

Какое-то время он просто смотрит на меня. В его глазах больше нет ни ярости, ни подозрений — лишь что-то совершенно иное.

— Ты… — Он сглатывает, опуская взгляд на свой дан правды. — Она действительно в безопасности? Ты и вправду ей помогла?

— Конечно помогла. — Злость во мне сдувается, и голос звучит мягче. Тише. Облегчение оттого, что он наконец начал слушать, разливается по телу, плечи опадают под тяжестью накопившейся усталости. — Пусть я чудовище, но неужели ты не допускаешь мысли, что во мне есть что-то еще? — бросаю я и, не давая ему опомниться, ныряю в реку.

Ледяная вода обжигает усталое тело, но вмиг проясняет мысли. Я поступила так, как подсказывало не просто сердце — знание. Я защитила Кенну изо всех сил, и теперь я с радостью принимаю этот холод. Он заставляет меня чувствовать себя живой так, как я не чувствовала уже очень давно.

Я плыву изо всех сил, быстро и мощно, пока пальцы не касаются противоположного берега. Выбравшись на сушу, я делаю несколько шагов — ровно до того момента, пока цепь не натягивается с резким рывком, останавливая меня на полуслове.

Я ушла от него так далеко, как только могла, и по милости Судеб он не бросается в погоню.