15 БЕА

Каждый рваный вдох отзывается острой болью. Правые ребра простреливает при малейшем движении, и я гадаю, сломаны они или просто сильно ушиблены. По крайней мере, тяжесть ненависти Бреннена немного утихает, пока он исчезает среди сосен вместе с мальчишкой.

Впервые с момента его появления его презрение не кажется направленным исключительно на меня. Он был так зол на ребенка. Слишком зол, пожалуй. Это же всего лишь малец, и он вел себя так только потому, что научился этому у кого-то другого. Дети не рождаются с подобной жестокостью в сердце.

Но Бреннен, казалось, даже не задумался о том, почему ребенок так себя повел. Он просто отреагировал, ведя себя так, будто нападение мальчика на меня было личным оскорблением в его адрес. Неужели все дело в том, что он здесь ради моей охраны? Если он воспринимает мои побои как собственный провал, это многое бы объяснило. Это сошлось бы с тем, как он отреагировал, когда я заговорила о причиняемой мне боли.

Нет чести в том, чтобы нападать на женщину в кандалах, — говорил он. Если я причиню тебе вред, то лишь потому, что ты не оставишь мне выбора.

Возможно ли, что Диденар на самом деле человек чести? Тот, кто не жаждет власти? Я и не думала, что такие люди существуют.

Я качаю головой, и боль в ребрах и спине становится невыносимой. Сейчас мне не разгадать мотивы Бреннена. Не тогда, когда я едва могу дышать.

Медленно и осторожно, насколько это возможно, я подползаю к лежанке, прикусив губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Я все еще насквозь мокрая, но это сейчас наименьшая из моих забот. Вода рано или поздно высохнет, а вот эта боль будет утихать гораздо дольше.

Лолли ревет, когда я поворачиваюсь на левый бок, и боль немного отступает, стоить мне замереть. Я поднимаю глаза к небу: там переливается пламя. Сегодня она зла.

Похоже, сегодня злы все.

Она скрывается за горизонтом, и я снова смотрю на реку, опуская пальцы в воду.

— Пожалуйста, — шепчу я, — только не смерти в этот раз.

Вода идет рябью, лаская кожу, и я надеюсь, что это ее способ принять мою просьбу.

Я закрываю глаза, во второй раз за последние дни оценивая свои увечья. Если ребра приняли на себя основной удар, то губа опухла, а на затылке красуется шишка размером с гусиное яйцо. Рука пульсирует, как и точка на пояснице. Мальчишка швырял камни на удивление сильно — даже для взрослого. Дар силы, — говорил Бреннен. Но еще хуже были слова, которые он мне бросал.

Оскорбления, напоминающие, что меня презирает все королевство. И вовсе не только те, кто приходит к реке, охваченные отчаянием и горем.

Все.

Это ранит сильнее, чем побитое тело, — осознание того, что я никогда ничего не смогу изменить в том, что они обо мне думают. Моя легенда будет только расти, а настоящая я, до последнего кусочка, перестанет существовать вовсе. Сколько пройдет времени, прежде чем я забуду саму себя? Прежде чем затеряюсь в собственном разуме и в той самой легенде, что меня определяет?

Ветер усиливается, река шарахается от моей руки, словно стыдясь собственной лжи, и слезы жгут глаза. Я больше не могу сдерживать крик, когда невидимые руки швыряют меня на колени.

Мое тело обмякает, но магия проклятия удерживает меня в вертикальном положении, и на этот раз я даже благодарна силе, подчиняющейся собственной воле. По крайней мере, мне не приходится тратить крохи оставшихся сил, чтобы держаться на коленях.

Вода ледяная, когда я опускаю в нее руки, и меня пробирает дрожь.

В воздухе отчетливо падает аромат болотного мирта, и река окрашивается в бурый цвет от поднятой со дна грязи. Мир кренится, и вдруг боль исчезает. Я делаю глубокий, полный вдох, зрение проясняется, а головокружение отступает.

Я оказываюсь в освещенной свечами таверне. Посетители вокруг уже изрядно выпили и горланят веселую песню, взмывая вверх поднятые стаканы. Мелодия скребет по краю памяти, но я никак не могу припомнить, где слышала ее раньше.

Сними-ка пальтишко и у двери постой.

Есть место за столом для песен и для нас с тобой.

Ночь не спешит уходить, дверь отперта.

И здесь никто не считает твои года.

В кружках вино, а в стаканах — эль.

Забудь о грехах, что в прошлом звенели словно метель.

Пусть жизнь коротка, но молчать не спеши.

Песню это запой от души.

За барной стойкой стоит женщина, ее бледные щеки раскраснелись, а глаза сияют, пока она поет. Мужчина наклоняется к ней, улыбаясь, когда она протягивает ему выпивку. Он расплачивается поцелуем, и мое сердце сжимается от тоски по такой простой и чистой жизни. По легкости их любви. Что бы я отдала хотя бы за кроху чего-то подобного?

Мелодия переходит в припев, и они оба подхватывают песню, их глаза блестят, когда они поднимают бокалы.

Песня не скажет, когда ей придет конец.

Пока ты поешь, зацветет новый венец.

Мы надеялись, ждали всю ночь напролет.

Последний куплет до тебя не дойдет.

Я отрываю взгляд от парочки, оглядывая комнату. Должна же быть причина, почему я здесь. Почему у меня эти видения, но какая? В тусклом свете трудно что-либо разобрать, однако ничего необычного не бросается в глаза. Меня кто-то толкает в спину, и я успеваю ухватиться за спинку стула.

— Простите, мисс, — говорит мужчина, и я замираю. Это подсказка? Он тот, кто умрет?

— Сударь, — произношу я, и собственный голос звучит хрипло.

— Да, дочка? — отзывается он, и хотя я уже догадывалась по прошлому видению, что меня смогут увидеть, все равно испытываю удивление. Мое сердце надламывается от тепла и доброты в его голосе. Если бы мы встретились у реки, эта доброта наверняка исчезла бы без следа.

— Будьте осторожны сегодня вечером, — говорю я.

Он хмурит брови, делая шаг вперед, словно хочет расспросить меня подробнее, но сцена тает, и мир снова кренится. Голова идет кругом, и в следующее мгновение я снова оказываюсь у реки.

Боль возвращается с ослепляющей вспышкой, я пытаюсь лечь, но проклятие не позволяет мне этого сделать. Агония пронизывает каждую рану с такой чудовищной силой, что меня начинает тошнить. Меня судорожно рвет всухю, желудок давно пуст, но магия не дает мне ни секунды на передышку. Она давит на кожу, тяжелая и неотступная, направляя мои руки к плывущим по течению лохмотьям, и я перестаю сопротивляться.

Сквозь пелену толстых слез на глазах я едва различаю мокрую ткань — и дело не только в боли от увечий, но и в жгучем коктейле из растерянности и стыда. Эти видения кажутся неправильными. Я чувствую это каждой косточкой, так почему же меня снова и снова затягивает в них, и почему я никак не могу остановить то, что происходит?

Неужели всё именно так, как я думала? Неужели Каратель пытает меня, показывая чужую жизнь и радость перед тем, как заставить стирать их одежду? Хочет ткнуть меня носом в то, чего я лишена, запертая здесь, вдали от остального мира?

Или же за этим стоит нечто совсем иное? Должна ли я предпринять что-то, чтобы предотвратить эти смерти, которые ощущаются столь несправедливыми? Неужели это проверка? Быть может, это моя епитимья, чтобы Судья рассудил меня по справедливости и даровал моему загробному миру покой? Наверное, если мне удастся оборвать эти видения — спасти людей, которым не суждено умереть, — меня простят.

Я цепляюсь за эту надежду, шаря по карманам и заканчивая стирку, крепко зажмурившись, чтобы не видеть доказательств моего провала — того, что я не смогла спасти того мужчину.

Когда я выпускаю вещи из рук, магия отступает, и я валюсь назад на берег. Мой стон боли эхом разносится по лощине при падении, но я едва слышу его сквозь мелодию песни, все еще звенящую в ушах.