Идущий отдельно от главных сил бой броненосных крейсеров так же поначалу шел при явном преимуществе японцев. Будучи втроем против двух они массировали огонь то на одном, то на другом русском крейсере, старясь выбить его из строя. Однако те вовсе не собирались терять ход или управление и, отчаянно маневрируя, отвечали ударом на удар. "Баяну" удалось несколько раз поразить "Ниссин" и получить несколько попаданий в ответ. Самое тяжелое повреждение было от десятидюймового снаряда с "Касуги", но пока флагман Рейценштейна держался. Следующий за ним в кильватер "Громобой", пока не получил значимых повреждений возможно потому, что "Касуга" вел огонь в основном по "Баяну", а от восьми и шестидюймовых снарядов он был защищен достаточно надежно. Так продолжалось, пока японцам не удалось выбить из строя "Пересвет" и сосредоточить огонь на "Ослябе". Эссен первым сообразил, чем это грозит оказавшемуся в одиночестве флагману и указал на опасность Рейценштейну. Адмирал на секунду задумался, а затем отрывистым тоном отдал приказ, и русские крейсера, задымив из всех труб, ринулись на помощь.

Хейхатиро Того с каменным лицом наблюдал за избиваемым русским броненосцем. Было очевидно, что тот получил тяжелые повреждения, однако тонуть упрямый корабль совершенно не собирался. А к нему с двух сторон уже спешили на помощь, и если крейсера не вызвали у него ничего кроме презрительной усмешки, то идущие на всех парах броненосцы могли доставить немало неприятностей. Дело было в том, что русские снаряды оказались вовсе не такими малодейственными, как казалось поначалу. Изрядно нахватавшись еще под анфиладным огнем выходя из Талиенваньского залива, "Микаса" немало получила от "Осляби" и вовремя линейного сражения. Его артиллеристы оказались настоящими специалистами своего дела, и даже прекрасная крупповская броня не смогла избавить японский флагман от повреждений. Но хуже всего была проклятая пробоина в носу. Через нее броненосец принял уже более пятисот тонн воды и трюмные механики не могли гарантировать, что поступление прекратится. Расшатанные от стрельбы подкрепления ослабли, и вода то тут, то там находила лазейки, чтобы проникнуть внутрь. Однако бросать недобитым русский флагман было выше его сил и адмирал, скрепя сердце, приказал продолжать бой.

Пылающая развалина, некогда бывшая красавцем "Ослябей", медленно брела по морю окутанная клубами дыма и избиваемая противником. Артиллерия его была приведена к молчанию, и лишь кормовая башня время от времени огрызалась по врагу, напоминая, что русский флагман еще жив и ведет бой. По странному стечению обстоятельств, единственным его неповрежденным местом оставалась броневая рубка. Несмотря на творившийся вокруг ад попаданий в нее почти не было и лишь несколько случайных осколков проникли внутрь, так никого и не задев. Все приборы в ней были исправны, все люди живы, а броненосец медленно умирал. Тягостное молчание людей все понимающих, но не могущих ничего предпринять повисло в тесном помещении. Внезапно всеобщее уныние прервал крик сигнальщика: - "Наши!" Действительно на помощь к обреченному кораблю спешили его товарищи, и в сердцах простившихся уже было друг с другом людей, радостно застучало: - "Не бросили, не забыли!" Первыми подоспели крейсера и отчаянный "Баян" выскочив перед японским флагманом начал по нему пристрелку.

- Вы только посмотрите, что вытворяет Рейценштейн! - радостно воскликнул Иессен, - Право даже не ожидал от него...

- У него там Николай Оттович, - хрипло отозвался Алеша, - с ним и не такое вытворишь!

- А вон "Цесаревич" ведет колонну, - загомонили с другой стороны, - видать, они "Хатцусе" уже добили! Сейчас раскатаем японцев, как пить дать раскатаем.

- Боюсь уже без нас, - грустно проронил великий князь, не разделявший отчего-то всеобщего воодушевления.

- Да что с вами, Алексей Михайлович? - удивленно спросил командующий, - ну, да, попало нам знатно, так мы рядом с базой. Господь не без милости доведем броненосец до Порт-Артура, да и починим.

- Вам надо перейти на другой корабль, - не слушая его, продолжал говорить Алеша, - лучше всего на "Ретвизан"...

Лицо командира "Осляби" все больше бледнело, и с трудом договорив, он вдруг вынужден был схватиться за амбушюр*. Все присутствующие с недоумением обернулись к нему и вдруг горнист, заметивший как на белоснежном мундире великого князя расплывается красное пятно, с ужасом закричал:

- Его императорское высочество ранен!

----------------------------

*Амбушюр. - Переговорное устройство на корабле.

Когда Стессель появился в штабе четвертой дивизии, их превосходительство генерал Фок изволили обедать. Александр Викторович с утра находился в превосходном расположении духа и никакие мелкие неприятности, вроде высадки японцев в шестидесяти верстах от него, не могли испортить ему настроения. Во всяком случае, он так думал. Впрочем, поначалу визит начальника Квантунского укрепленного района не показался ему чем-то неприятным. Ну, подумаешь, посетил, дело то житейское. Но, дальше все пошло совсем не так как он рассчитывал. Анатолий Михайлович, с которым у него успели сложиться вполне приятельские отношения, был сегодня настроен крайне нелюбезно, присоединиться к трапезе отказался и потребовал точных сведений о нахождении японцев. Услышав это Фок почувствовал себя немного неловко. Дело в том, что выставив караулы вокруг своей позиции он совершенно не озаботился разведкой. Однако бывший жандарм скоро нашелся и приказал позвать подхорунжего Стражи КВЖД Нестроевого, недавно притащившего со своими казаками пленного японского офицера. Японского языка никто в дивизии Фока не знал, а по-китайски он общаться отказывался. Так что генерал решительно не мог себе представить, что с ним делать. Бравый подхорунжий явился через несколько минут и четко доложил обо всех обстоятельствах дела.

- Что говорит пленный? - важно осведомился Стессель.

- Не могу знать, ваше превосходительство, - гаркнул казак, - не говорит по-нашему!

- Что же переводчика не сыскали?

- По-китайски тоже молчит анафема!

- Так прислали бы его в Артур, - рассердился генерал, - уж у нас бы ему язык развязали!

- Их превосходительство генерал Фок не велели!

Впрочем, начальник укрепрайона уже сообразил, что такое решение вне компетенции казака и сменил гнев на милость.

- За взятие пленного полагается тебе братец крест. Но может, кто еще отличился, так ты доложи, за богом молитва, а за царем служба не пропадает!

- Так все и отличились, ваше превосходительство, - усмехнулся подхорунжий, - мы к ним ночью, когда наведались все кинжалы и шашки кровушкой напоили.

Стессель, взглянув в глаза казаку сразу понял, что тот не лжет и немного поежился.

- Ну, все так все, ступай пока братец! А пленного приказываю доставить в Порт-Артур и передать ротмистру Микеладзе.

- Слушаюсь!

- Анатолий Михайлович, - снова подал голос Фок, - может, все-таки перекусишь с дороги?

- Боюсь, господин генерал-майор, - процедил тот в ответ, у нас нет на это времени! Вы может, не обратили внимания, но вокруг война-с! А у вас противник под носом творит что хочет. Приказываю немедленно выдвинуться вперед и атаковать!

- Анатоль, какая муха тебя укусила, да там их, наверное, дивизия уже высадилась. А если их флот поддержит? Нет, я решительно тебя не понимаю...

- Их флот сейчас сражается с нашим, - нетерпящим возражений тоном прервал его Стессель, - и если мы не поторопимся, то все лавры достанутся опять морякам. Посему извольте выполнять!

- Как сражается? Ведь проход загорожен...

- А так! Ничего эти черти узкоглазые не загородили, это наши флотоводцы доморощенные притворились, будто их закупорили. А теперь дождавшись пока японцы сами с транспортами придут им в руки, перетопят их и прямиком в спасители отечества!

- Черт возьми! - только и смог проговорить Фок.

- Вот именно! А потому приказываю вам генерал, немедленно выступайте и рассейте тех, кто успел высадиться!

- Но ведь туда более шестидесяти верст...

- Так чего же ты ждешь? - Стессель перестал говорить официально и перешел к обычной при разговоре между ними манере. - Пошли для начала хоть разведку и выдвигайся!

***

Дивизия генерала Фока была создана совсем недавно из бригады, которой он командовал прежде. Правда, как это часто бывает при реорганизациях, в ходе ее от исходной части мало что осталось. Каждый из четырех батальонов бывших в бригаде прежде развернули в полк, изъяв перед тем по одной роте для формирования других частей.

В результате в новообразованной дивизии кадровых солдат оставалась едва ли треть, щедро разбавленных как безусыми новобранцами, так и запасными - степенными бородатыми дядьками, давно забывшими солдатскую премудрость. Ситуация несколько улучшилась когда к дивизии присоединили пятый Восточносибирский стрелковый полк полковника Третьякова, который по счастливой случайности как раз и располагался в Цзинчжоу. Казалось бы, раз под рукой хорошо обученный кадровый полк, так его и надо послать в наступление. Однако генерал Фок, движимый какими то своими резонами приказал первым выдвинуться одному батальону из числа расквартированных в Талиенване, усилив его полубатареей. На что он рассчитывал, сказать трудно. Возможно на то, что пока будет происходить перегруппировка, ситуация разъяснится и приказ отменят. Однако время шло, приказа оставался в силе и русский авангард, растянувшись длинной колонной, двинулся навстречу своей судьбе.

Японцы после ночного налета казаков быстро сделали выводы и помимо караулов вокруг лагеря выслали по всем дорогам усиленные дозоры и выставили охранение. Самый дальний из них дошел до деревни Сяготунь примерно в половине пути от Быдзево до Цзинчьжоу, где и занял позицию, незадолго до того, как туда подошли первые две русские роты. У японского командира было под рукой вполовину меньше людей, однако он не растерялся. Заняв своими солдатами прилегающие к дороге высоты, он дождался, когда русский отряд оказался перед ним как на ладони и приказал отрыть огонь.

Ситуация усугубилась тем, что Фок посчитавший что казаки и командовавший ими подхорунжий подвели его, не стал брать их с собой. Вместо этого впереди русского авангарда гарцевали на конях несколько стрелков из охотничьей команды во главе с подпоручиком Николаенко. Недавно закончивший училище офицер успел составить себе репутацию требовательного и придирчивого начальника, быстрого при том на расправу. Последнее очень импонировало генералу Фоку, весьма поощрявшему своих "дантистов*", несмотря на то, что в последнее время в армии подобные вещи стали редкостью. Метивший в адъютанты подпоручик был плохо знаком с местными реалиями, а его солдаты более следили за тем, чтобы держать в порядке амуницию, нежели смотрели по сторонам и потому, японская засада осталась ими незамеченной.

Скрывавшиеся на заросших кустарником холмах японцы дождались, когда русская колонна окажется между ними открыли самую частую стрельбу, на какую только были способны их винтовки.

Попав под плотный огонь, стрелки разделились. Одни взялись за оружие и принялись отвечать своему противнику. Другие же растерялись и побежали, в панике бросая амуницию, и устилая при этом землю телами в белых рубахах.

Положение спас командир полубатареи приказавший снять пушки с передков и немедленно начав обстреливать близлежащие склоны шрапнелью. Противник, впрочем, не стал дожидаться, пока не слишком опытные русские артиллеристы нащупают его позиции, и стал организованно отходить, потеряв всего несколько человек.

Едва прогремели первые выстрелы, подпоручик Николаенко поначалу немного растерялся, не зная за что хвататься, за револьвер или шашку. Затем, он вздумал было галопом скакать обратно, но тут японцы принялись стрелять и по ним. Одна из пуль попала в офицерского коня и тот, взвившись от боли, упал набок, придавив подпоручику ногу. Подчиненные его, недолго думая, дали стрекача бросив своего начальника одного. Неожиданно для него самого, голова молодого офицера попавшего в безвыходное положение начала мыслить чрезвычайно ясно. Стараясь не выдать себя движением, Николаенко буквально кончиками пальцев расстегнул кобуру и, взведя курок, притворился мертвым. Как он и ожидал, японцы не могли оставить без внимания такую добычу как вражеский офицер и несколько солдат короткими перебежками двинулись к нему. Увидев, что он лежит, не подавая признаков жизни, они перестали осторожничать и кинулись к нему гурьбой и в этот момент подпоручик выстрелил. Расстояние было смешным и, несмотря на неудобство, подпоручик расстреливал их одного за другим как в тире. Некоторые пытались палить из винтовок в ответ, но тут лошадиная туша из обузы превратилась в защиту и приняла на себя вражеские пули. Наконец барабан опустел, и офицер откинулся на землю. Больше он ничего сделать не мог, ведь даже если бы ему и удалось дотянуться до сумки с запасными патронами, вряд ли он успел бы перезарядить казенный наган. Послышались осторожные шаги, и к нему вышел невысокого роста кривоногий японец с винтовкой наперевес. Радостно ощерившись при виде беспомощного состояния Николаенко, он замахнулся, как будто примеряясь куда ловчее воткнуть штык. Подпоручик не был трусом, но в этот момент нож, закрепленный на винтовке, показался ему таким страшным, что молодой человек невольно зажмурился. Однако с закрытыми глазами ждать неминуемой смерти было еще страшнее, и он прикусил губу, чтобы не закричать от ужаса. Выстрел прозвучал хлестко как удар плети по обнаженной плоти и на почти простившегося с жизнью офицера мешком свалился собиравшийся заколоть его японец. Через некоторое время, ничего не понимающий Николаенко почувствовал, как кто-то пытается вытащить его из-под лошади. Открыв глаза, он с удивлением увидел, что ему пытается помочь Фролов, самый бестолковый солдат в команде, которому больше всех доставалось от строгого молодого начальника. Невысокого роста, кряжистый с некрасивым грубым лицом он плохо маршировал, отвратительно выполнял ружейные приемы и органически был неспособен запомнить хоть что-нибудь на занятиях словесностью. Держали его в команде только за умение обращаться с лошадьми. В этом Фролов был абсолютным кудесником, буквально чувствующим каждую даже самую малую надобность своих четвероногих подопечных. Те отвечали ему полной взаимностью и тянулись к неуклюжему и вечно замызганному солдату, проводящему с ними все свое время. Это было его единственным достоинством, не спасавшим, впрочем, от кулака подпоручика, за исключением одного. Фролов прекрасно стрелял.