Привидение

Родерик Уилкинсон

Господин в твидовом костюме теплого оливкового цвета, к которому шел строгий темно-вишневый галстук, сидел в одном из отдаленных залов картинной галереи. Его темно-смоляные волосы были строго зачесаны назад. Он внимательно разглядывал картину, висевшую на противоположной стороне стены – большую, в тяжелой золоченой раме. Рядом, на отполированной временем скамье красного дерева лежали его трость и шляпа.

В зале было тихо, очень тихо – настолько, что не слишком пушистый серо-перламутровый ковер на полу совершенно заглушил шаги молодой женщины, входившей в высокие резные двери.

Приглушенный узкими готическими окнами солнечный свет делал ее тонкую точеную фигурку еще более утонченной, словно прибавлял ей рост, хотя она и без того была совсем не коротышкой. Вот головка ее оказалась в скупом лучике солнца – и тициановская бронза волос внезапно вспыхнула – пусть на короткое мгновение – жарким пламенем.

Она замедлила шаги:

– Профессор Маннинг?

Он лишь повел глазами в ее сторону:

– Добро пожаловать, мисс Айлис.

Она смущенно улыбнулась:

– Мне так неприятно, что я задержалась...

– Ну зачем вы, право! Извинения совершенно неуместны– и профессор указал рукой на свободное место рядом с собой. – Здесь, в этих залах, время не играет никакой роли. А студентки, решившиеся посвятить свою жизнь изучению истории искусств, никогда не бывали особенно пунктуальными.

Девушка скромно присела м устремила взгляд на картину, к которой было приковано внимание профессора.

– Здесь сегодня так пустынно, – она зябко повела плечами.

– Ну, это легко объяснимо: сегодня будний день, да еще июль – все, кто свободен, уехали отдыхать в теплые края.

– Но и у нас сейчас прекрасная погода – вполне можно выехать в лес, к реке...

Профессор рассеянно кивнул головой.

– В этот зал и по выходным дням редко кто заходит. Тут почти всегда мертвая тишина.

Девушка вздрогнула. Некоторое время они молчали. Он рассеянно смотрел на ее лицо, а она еще раз подумала: «Какие у него удивительные серо-стальные глаза!»

Опустив пушистые ресницы, она несмело начала разговор:

– На прошлом семинаре вы говорили о том, как надо учиться правильно смотреть... созерцать картины. Мне это показалось очень сложным... Если говорить честно, профессор, я до конца не поняла вашу мысль.

– Даже так? – он все еще не сводил с нее изучающего взгляда. Один уголок его рта приподнялся словно в несмелой улыбке. – Скажите мне, мисс Айлис, что вы вообще видите в картине?

– Что я вижу в картине? – девушка на секунду запнулась. – Разное. Прелесть красок, симметрию, красоту изображенного... конечно, все это не в разрозненном виде, а вместе – не знаю, как выразиться.

Он поднял свою трость, на мгновение оперся на толстую рукоятку и неожиданно предложил:

– Пойдемте, покажите мне.

Девушка тоже встала:

– Что показать? Какую-нибудь из моих любимых картин?

– Пусть будет так.

Они медленно прошли один, другой небольшие залы, пока она не остановилась возле небольшого английского пейзажа «Мельница Куплера» кисти Лоуренса Нидгама. Прелестная картина – в сочных летних тонах, с сияющим синевой небом и двумя задумчивыми, словно дремлющими фигурами на берегу мельничного ручья.

Профессор Маннинг внимательно разглядывал картину:

– Вам это нравится?

– Да, – кивок ее был уверенным. – Я уже много лет влюблена в этот пейзаж.

Он кивнул:

– Прекрасная сценка. И пейзаж хорошо выписан. Я был там.

Она широко раскрыла глаза:

– Вы были «там»?

– Да. И даже сидел вон на той скамейке возле ручья.

– О! Неужели старая мельница все еще существует?

– Нет, я имел в виду, что я был там... в картине.

Девушка задержала дыхание и украдкой глянула на профессора уголком

глаза.

– Я... я... не понимаю, – растерянно прошептала она.

Маннинг улыбнулся: |

– Видите ли, мисс Айлис, ведь люди частенько говорят, что когда художник создает истинное произведение искусства, то частица его души остается на полотне. – Он поднял пушистые брови: – Это ведь вы можете себе представить или нет?

– Нет, я не могу себе представить это... конкретно, но я понимаю, что вы имеете в виду.

– Прекрасно, мисс Айлис. Я для себя делаю вывод, что вы верите в мои слова. А если верите, то должны быть готовы воспринять душой и еще кое-что или посчитать это возможным, а именно: что есть некоторые люди – их очень-очень мало, – которые умеют собрать себя, свою душу с такой силой и напряженностью, что могут перенестись в картину художника, они – как бы это сказать? – «входят» в нее. Они умеют вызвать в себе это состояние магического перевоплощения и сливаются с творением художника.

Он прикусил губу и добавил, не глядя на девушку:

– Я – такой человек, мисс Айлис. И мне кажется, что и вы располагаете этим даром. Это светится в ваших глазах – в понедельник я разглядел их, я угадал их силу...

В душе девушки нарастал страх.

– Связать себя навсегда с творением художника? Даже самого прекрасного? О, нет, – пробормотала она.

Он кивнул:

– Вот именно. Как я вам уже говорил, войти в картину, пройти в нее – в проем рамы, прямо в прелесть изображенной сцены...

– Профессор Маннинг, – она с трудом скрывала страх и отчуждение, возникшие в смятенном уме, и даже сделала движение, словно хотела убежать...

Но он успел схватить ее за локоть:

– Прошу вас, сядьте.

Она неохотно повиновалась:

– Я... я...

– Я знаю, мисс Айлис... Вы еще не хотите, не можете мне поверить. Но я лишь прошу вас внимательно вглядеться в картину, против которой мы сидим сейчас.

За это время они успели пройти еще два зала, не глядя на стены, погруженные в разговор. Сейчас они снова сели, и девушка покорно взглянула на картину. Огромное, подавляющее полотно. Мрачный, угнетающий ландшафт. Ледяной озноб охватил девушку, она зябко сунула руки в карманы легкого костюма – ей казалось, что она цепенеет от холода. Зябко было смотреть на написанную блеклыми масляными красками картину: нескончаемое бо лото, кое-где разорванная дымка тумана, непрерывно ползущего над унылыми зеленовато-серыми кочками, и в неверном сумеречном свете устремленные в холодное небо силуэты трех виселиц...

– Что это? – шепотом – спросила Айлис.

– Это – изображение виселиц на болотах возле Пенгаля. Кисти Росбери, 1862 год.

Девушка нервно откашлялась:

– Мрачновато, вы не находите?

– Расскажите мне, что вы видите, мисс Айлис, – попросил профессор.

– Я? Ну, я вижу это ужасное болото...

– Да, конечно... болото... Унылое и бесконечное, оно, похоже, засасывает даже желтовато-грязное небо, набухшие дождем облака. Нет? Какое это время года?

– Мне кажется, зима.

– Правильно. И над болотом царят зеленовато-желтые сумерки... Что еще?

– Там, в отдалении, какое-то здание?

– Да. Это тюрьма. Одна из самых страшных тюрем Англии. Иногда, очень редко, одному-двум заключенным удавалось бежать. Они, безумцы, бежали в болото, чтобы укрыться туманом. Вы видите эти серые, влажные и холодные пряди тумана, мисс Айлис?

– Да, я вижу. А что означают эти черные палки – как клочья?

– Это виселицы... Очень грустно... Но на них вешали этих беглецов, потому что их ловили – всегда ловили. Из болота невозможно было выбраться, а собаки легко находили след. И их вешали без всякой жалости – вот так, – он показал рукой, как обматывали петлей шею. – Вот так их вешали и ждали, пока они, корчась и извиваясь, не отдавали небу душу свою...

Девушка словно завороженная не сводила глаз со страшных перекладин и как будто ощущала рукой их влажность, их бессердечный холод – символы смерти, протянувшие костлявые свои руки к небу...

– Это... это ужасно... отвратительно!

– Страшно и тем не менее прекрасно... Вы ощущаете ветер, мисс Айлис?

– Да, да этот слабый – и в то же время ледяной ветер, – голос ее звучал устало.

– А сырость болота вы чувствуете?

– Ох, да... так неприятно.

– Тогда возьмите меня за руку, – его рука крепко обхватила ее кисть.

– Но, профессор Маннинг, я...

– Следуйте за мной, мисс Айлис!

– Нет!

– Идемте! Идемте через болото...

Она ощутила под ногами колеблющуюся почву, сопротивление осоки, которую она мяла ногами. Морозный ветер обжигал ее лицо. Пораженная, она оглянулась вокруг. Они стояли в пустынном диком углу бесконечного болота – она и Маннинг. Лицо его казалось восковым, оно даже отсвечивало желтизной.

Рот Айлис открылся, чтобы издать не крик – вопль отчаяния и страха. Но профессор почувствовал, как она дрожит, и обхватил ее за плечи:

– Что я вам говорил, мисс Айлис? Теперь вы мне верите?

– Но это... это ужасно... я не хочу, – застонала девушка.

– Тихо! – в голосе его прозвучала угроза, но тут же исчезла: – Спокойно, моя девочка... Нет никаких оснований для тревоги.

– Но ведь это безумие! Мы должны скорее вернуться обратно!

– Хорошо, мы вернемся, но по другой дороге – вон оттуда– он указал тростью на покрытую сырым мхом скамью, за которой чернела какая-то дыра – словно разверстая пасть чудовища.

– Дорога назад находится всегда – в каждой картине: какая-то дыра, пропасть, шкаф, окно – куда можно выйти... выход всегда есть, всегда.

Айлис била дрожь, она закусила до крови губу, чтобы унять ее, чтобы не кричать, чтобы суметь выговорить слово. Наконец ей это удалось:

– Это все... это все, – голос сорвался, девушка всхлипнула.

Маннинг снова крепко взял Айлис за руку:

– Тихо! Успокойтесь, да успокойтесь же! Идите со мной и не вздумайте вырываться! Ну, вперед!

Девушка с трудом тянула за собой свинцовые ноги – и все равно не могла шагать с Маннингом шаг в шаг. Он то и дело торопил и понукал ее. Ее била дрожь, холодные ленты тумана как-то пробирались под одежду и окутывали ее мокрым, холодным покрывалом.

И вдруг Маннинг остановился:

– Что, что происходит? Почему вы дрожите?

– Тсс... Разве вы не слышите?

Они остановились и прислушались. Откуда-то издалека, словно из-под воды, наплывали и тут же рассеивались звуки далекого, словно затонувшего колокола.

– Это колокольный звон? – с трудом выдавила из себя Айлис.

Маннинг кивнул. Его расширенные глаза были устремлены куда-то далеко- далеко, в пустоту, в туман, в туман и холод – туда, откуда доносился колокольный звон.

Это тюремные стражники подняли тревогу. Кто-то из заключенных сбежал, – равнодушно объяснил он.

– Ой, давайте вернемся, я не хочу оставаться здесь больше, прошу вас, профессор!

Она попыталась вырвать руку из его ледяной ладони, но он держал ее мертвой хваткой.

– Еще нет, – он замер на месте и весь обратился в слух. – Тсс!

Издалека до нее донеслись теперь визг собачьей своры, лай, оклики человеческих голосов.

– Это началась охота на бежавшего, – свистящим шепотом произнес Маннинг с печальной улыбкой. – Теперь они будут охотиться за ним, как за диким зверем.

Девушка собрала все свои силы и вырвала руку.

– Нам нечего тут делать. Идемте! – требовательно сказала она.

– Нет, еще нет. Не отходите от меня!

– Мы должны, должны идти сейчас же, немедленно! – глаза ее с испугом устремились вдаль – туда, откуда доносился собачий лай.

Лай становился все слышнее. Потом она глянула в сторону покрытой осклизлым мхом скамьи. Черного провала, пустоты за ней не было... Она закрылась. Они заблудились, заблудились в болоте!

Голос Маннинга как-то тускло звучал сквозь туман:

– Останьтесь, мисс Айлис, останьтесь со мной!

– Нет, о нет! – теперь она кричала полным голосом, так странно звучавшим в этом призрачном, поглощающем все звуки тумане. – Нет, мы должны уйти! Мы должны найти выход!

Она слышала теперь только лай собак – казалось, они вот-вот выскочат из тумана...

И тут, совершенно неожиданно, она увидела совсем близко темную дыру, так близко, что стоило сделать два-три шага... А там – пусть неизвестность.

Айлис удалось каким-то образом ухватиться за трость профессора свободной рукой. Она рванула ее на себя и потянула:

– Вот он, выход, я нашла его, профессор Маннинг, идемте же скорее, идемте!

Она потянула его за трость, но вдруг ощутила неожиданную легкость – он выпустил трость из своей руки и застыл на месте, словно ее никогда и не было рядом.

Еще ничего не понимая, девушка машинально бежала вперед к спасительному черному провалу...

...Когда Айлис пришла в себя, она увидела, что сидит дрожа от холода на перламутрово-сером ковре в одном из залов галереи. Ей казалось, что прошла вечность. И она была одна. Только на ковре рядом с ней лежала прогулочная трость.

Все еще дрожа, Айлис подползла к скамье у стены и села. Напротив нее висела картина – огромная, мрачная, прекрасная в своей грозной красоте. Все то же болото, по которому она только что ходила, жесткая острая осока и черные тени виселиц... Нет, что-то изменилось... Айлис даже не могла сначала понять что – в картине что-то прибавилось... Да, конечно... На одной из виселиц болтался человек. Что-то знакомое... Она вскочила и подошла ближе – тронула картину пальцем. Краска была суха, но ведь тут не было раньше человека... в оливковом костюме.

Он висел перед ней – напряженный, мрачный, и ветер тихо раскачивал тело.

Айлис отступила на несколько шагов и словно в бреду подняла с ковра трость профессора Маннинга – трость как трость... А у человека, что висел там, в картине, руки были пусты, только одна отведена чуть в сторону и напряженно уперлась в пустоту – словно в ней еще оставалась привычная опора...

Из сборника фантастических

рассказов. Издательство «Аргус»,

Нью-Йорк, 1986

Рисунки Вячеслава МАЗУРОВА