Глава 7

*Владимир*

Конечно, я видел, что Павел, мой верный помощник и правая рука, удивился.

Да, он знал, что я родился и вырос в этом Запупинске. Приезжали сюда, и не раз. И к отцу постоянно мотаемся, и на озеро.

А вот то, что я могу быть простым в доску с какой-то пигалицей в китайском пуховике и смешной нелепой шапке – этого он не знал.

Я же, говоря сегодня фразу «Приятно знать, что какие-то вещи не меняются», не кривил душой.

В мой родной город сегодня мы приехали быстрее аж на целых два часа. Слава всем богам и новому губернатору! Порадовались тому, что быстро домчались, чего уж там. Приятно знать, что не все власть предержащие у нас жлобами оказываются.

Встречи с бывшими соседками, Алькой и теткой Зиной, только подняли градус моего настроения. Давно я так не веселился, а главное, давно меня вот так легко, с первой фразы, не поддерживали в шутке. И я сейчас опять же не о Пашке!

Я сейчас об Альке. Со своими женщинами я не шучу, да и не одна из моих любовниц не сумеет так, на лету, схватить шутку и поддержать её. Да, давно мне так легко и душевно не было, как сегодня с этой мелкой врединой.

Как была мелкой и худой, так такой и осталась. И как она этот гроб на колесах одна таскает? А ведь там же еще и дочка лежит.

Опять же, ни одна из моих женщин не потащила бы вот так коляску, не эту громадину, понятное дело, а навороченную и облегченную, а Алька таскает. И велосипед в детстве сама всегда таскала.

Да, некоторые вещи действительно не меняются. Тетка Зина всегда была любительницей сплетен, а Алька, мелкая, подвижная, как ртуть, всегда могла поддержать любую шутку и ответить на нее так же легко.

Я вспомнил наши с ней детские перепалки, орущие в окно магнитофоны, у кого громче, и одинаковые велосипеды, стоящие в подвале дома.

Велосипеды мы с ней по очереди разукрашивали друг другу в веселые цвета.

Альке было легче, она могла и на синем, и на черном уехать. Лишь хохотала, объясняя в школе, опять же склоняя меня:

- Вовка перекрасил! Спор проиграл, поэтому и покрасил.

А вот мне, серьезному пацану, приехать в школу или в училище на ставшем неожиданно розовым велосипеде, со спицами, увитыми какими-то цветочками, пусть и увядшими, было не к лицу.

Я ругался на Альку и грозился ей отомстить. Эта мелочь знала, что я выбегал из дома всегда в самый последний момент. Да, в последний, потому что знал - быстро доеду на велике. Я всегда просыпался по утрам тяжело, валялся в кровати до последнего, потом подскакивал, умывался, на ходу пил чай и выбегал из квартиры, спускался бегом в подвал и видел нечто розового цвета, увитое цветочками и ленточками. Понятное дело, что поехать на девчачьем велосипеде я не мог - пацаны бы не поняли, заявись я на розовеньком, в цветочек, так что на учебу я шел пешком.

И ведь когда только успевала пакость соорудить? Не иначе, рано утром.

Понятное дело, я опаздывал, получал за это замечания или даже пропуски – в училище после звонка могли и не впустить в класс. Отрабатывал потом, понятное дело, злился на Альку и придумывал уже каверзу для нее.

Да, были времена… Бесила она меня знатно.

Но была у нас с ней и общая страсть. Мы обожали громко слушать музыку.

Окна наших с Алькой квартир выходили на одну сторону дома и были точно друг под другом, правда, разделенные двумя этажами. Совершенно разная по стилю музыка, одновременно орущая из наших с ней окон и в одну сторону, не раздражала, кажется, только нас двоих.

У меня, понятное дело, громыхал тяжелый рок, у нее «Белые розы» и прочие девчачьи предпочтения.

Соседи ругались, звонили в двери и грозили вызвать участкового.

Особенно усердствовала эта самая тетка Зина: приходила вечером, когда наши родители, а в случае с Алькой — бабушка, были уже дома.

Я не один раз слышал, как тетка Зина, уже выйдя из квартиры Альки и ее бабушки на лестничную площадку, продолжала говорить:

- Смотри, Лидия! Сгубит он твою красавицу! Как пить дать, сгубит! Вот аккурат перед армией и сгубит! Помяни мое слово!

- Зина, я тебя услышала! Иди уже с богом! - неслось вредной соседке в ответ. - И прекрати наговаривать на парня! Если он сын Григория, то это не значит, что сам покатится по наклонной! - и дверь захлопывалась.

Бабушка у Альки была не чета этой сплетнице. Сильная духом и характером женщина. Она одна растила Альку. И почему-то всегда заступалась за меня.

Не знаю, как соседке, а мне, после визитов тетки Зины с очередной жалобой, от бати знатно прилетало.

Отдавая предпочтения каждый своим кумирам, мы с Алькой совпадали в любви к одному исполнителю – мы оба обожали Виктора Цоя. Алька могла орать, подпевая в свое окно: «Группа крови на рукаве! Твой порядковый номер на рукаве!». Я это слышал, потому что сам стоял у раскрытого окна. И следом, едва песня заканчивалась, раздавался крик снизу:

- Во-о-о-о-вка! Поставь еще раз последнюю песню!

И я ставил, потому что мне и самому она нравилась.

Потому-то и улыбался я сегодня, проходя мимо двери, ведущей в квартиру Альки. Хорошо, что парни не видели моей улыбающейся физиономии, их бы точно удар разбил. Хватит с них того, как мы с ней обнимались и шутками перебрасывались.

Отметил мысленно, что дверь соседка поменяла, поставив новую, а вот резиновый коврик перед квартирой остался прежним.

Странно. Стерся ведь уже почти весь. Что ж муж у нее так мало зарабатывает, что на коврик денег не хватает?

Кстати, а за кем она замужем? Интересно, я его знаю? Алька язва, конечно, но добрая и хорошая. Правильная девчонка, сейчас таких, как она, и не встретишь уже. Эх, повезло мужику…

И все-таки мне интересно, за кого она замуж вышла? Такие, как она, точно кому попало не доверятся, в койку не прыгнут и рожать без мужа не будут.

Однако не похоже, что мужик успешный. Иначе не лежал бы под дверью этот, мать его, стертый коврик.

- Хоть к тетке Зине иди за информацией! – проговорил вслух и рассмеялся.

Сделав себе пометку, узнать за кого эта вредина вышла замуж, пошел выше, на свой этаж.

Я всё еще продолжал улыбаться, вспоминая Альку, когда входил в квартиру отца. Входил и знал, что я здесь увижу - уже на лестнице были слышны пьяные голоса, доносящиеся из-за двери.

- Да, какие-то вещи не меняются, - признал в очередной раз и открыл рывком дверь в квартиру, где жил когда-то сам, и где так и остался жить отец, категорически отказывающийся переезжать ко мне.