С реки тянуло мелким, колючим сквозняком, от которого промерзшие ветви старых лип звенели, словно стеклянные подвески на люстре. Ноябрьское утро еще только продирало глаза: над темной свинцовой гладью Москвы-реки висело сизое туманное варево, сквозь которое тускло, в полнакала, желтели редкие фонари на Крымском мосту.

Служебный «газик» застрял колесами в обледенелой колее еще на въезде в парк, возле кованых решеток Калужской заставы. Дальше пришлось топать пешком по хрустящему насту, мимо заколоченных фанерных ларьков «Воды — Соки» и сиротливых гипсовых пионеров с отбитыми горнами.

Костя Громов шел рядом, уныло втянув шею в поднятый воротник демисезонного плаща. Лицо капитана после недавней экскурсии в дровяник Марьиной Рощи все еще переливалось всеми благородными оттенками баклажана и переспелой сливы, а перебитый нос под полоской пластыря от каждого резкого вдоха наливался багровой тяжестью.

— Ну и собачий холод, — сипло бубнил Грач, придерживая рукой ноющий бок и старательно огибая замерзшие лужи. — Сидели бы сейчас в отделе, грели чайник на буржуйке, подшивали протоколы по Копытову. Так нет же, дернул нечистый дежурного именно нас поднять ни свет ни заря. Нашли кого гнать на бытовуху. Небось опять какая-нибудь пьяная гулена после получки с моста кувыркнулась или хахаль ревнивый по пьяному делу оглоблей приложил.

— Для пьяной гулены, Костя, целое оцепление из райотдела не выставляют, — отозвался Алексей, поправляя ремень кобуры под шинелью. — Слышишь, как свистки заливаются? Там уже полрайона на ушах стоит.

Возле старой кирпичной беседки-ротонды, утопавшей в разросшихся кустах бузины, мерцали синие керосиновые фонари милицейского оцепления. Трое постовых в тяжелых постовых тулупах переминались с ноги на ногу у натянутой бечевы, отгоняя редких утренних собачников и ранних заводских бегунов.

У самой балюстрады, опустившись одним коленом на расстеленный брезент, замерла Вера Шестакова. На ней было то же строгое драповое пальто, но вместо берета голову стягивал серый пуховый платок, концы которого были по-деревенски завязаны крест-накрест на спине. Рядом на складном стульчике кряхтел пожилой судмедэксперт Савва Игнатьевич — грузный, с одышкой старик в заячьем треухе и толстых круглых очках, от дыхания которого усы покрылись пушистым инеем.

Увидев подошедших сыщиков, следовательница поднялась, стряхнула с подола налипшую ледяную крошку и коротко кивнула. Лицо ее в сером свете рассвета казалось выточенным из гипса, а губы были сжаты в тонкую, тревожную нитку.

— Доброе утро, товарищи офицеры. Хотя добрым его назвать язык не поворачивается. Чернила в походнице замерзли к чертовой матери, приходится химическим карандашом протокол выводить.

— Чего тут у вас, Вера Николаевна? — Грач подошел ближе, заглядывая за плечо эксперта. — Ограбление?

— Если бы, Громов, — глухо отозвался старый эксперт, не поднимая головы от тела. — Было бы ограбление — я бы сейчас дома оладьи с брусничным варом кушал, а не морозил старые кости на ветру. Глядите сами, касатики.

Алексей подошел к краю площадки и замер, цепко впитывая картину места преступления.

Девушка лежала на деревянной садовой скамье, словно просто присела отдохнуть после долгой прогулки и задремала, утомленная тишиной осеннего парка. На вид ей было не больше двадцати лет. Тонкое, точеное лицо с правильными девичьими чертами сохранило удивительное, жутковатое спокойствие. Темно-синее шерстяное пальто с каракулевым воротничком было застегнуто на все пуговицы до самого подбородка, полы аккуратно расправлены по коленям, а руки в тонких лайковых перчатках покоились на животе, пальцы одной ладони бережно накрывали другую.

Рядом, прямо на досках скамьи, стояла закрытая кожаная сумочка на ремешке, а возле ножек, обутых в изящные фетровые ботики, аккуратно приткнулся холщовый мешок с завязками.

— Личность установлена? — негромко спросил Платонов, присаживаясь на корточки рядом с телом.

— Розанова Нина Васильевна, двадцати одного года от роду, — Вера заглянула в раскрытую картонную корочку с гербом. — В сумочке обнаружен паспорт, профсоюзный билет и пропуск в филиал Государственного академического Большого театра. Артистка кордебалета. Проживала неподалеку, на Шаболовке, в кооперативном доме работников искусств.

— Балетная, значит, — пробормотал Костя, и лицо его вытянулось. — Опять театр…

Алексей осторожно, кончиками пальцев приоткрыл брезентовый мешок у ног убитой. Внутри лежали сложенные трико, баночка вазелина, бечевка, кусок канифоли и пара атласных туфель-пуантов с затертыми до шероховатости носками. Девушка возвращалась с вечернего прогона или поздней репетиции.

— Что по ценностям? — спросил старлей, поднимая глаза на Шестакову.

— Все на месте, — покачала головой Вера. — В кошельке сорок два рубля казенными ассигнациями, мелочь, карточки на хлеб и сахар на текущую декаду. В ушах золотые сережки с корундами — скромные, но червонного золота, любой шпане на полгода сытой жизни хватило бы. Часики «Звезда» на левой руке тикают до сих пор. Насилию покойная не подвергалась, следов борьбы вокруг скамьи нет, одежда не разорвана, пуговицы целы.

— Тогда от чего преставилась девчонка? — нахмурился Грач. — Сердце прихватило на пробежке?

— Какое к лешему сердце, капитан, — сердито проворчал Савва Игнатьевич, осторожно отогнув воротник шерстяного пальто и приподняв вязаный шарфик.

Взорам сыщиков открылась тонкая девичья шея. На бледной, почти прозрачной коже отчетливо проступала ровная, узкая, как струна, странгуляционная борозда. Никаких кровоподтеков, никаких рваных ссадин от ногтей жертвы, пытавшейся сорвать удавку. След был сухим, плотным, шириной не больше полутора миллиметров.

— Шелковый шнур или тонкая рояльная жила, — пояснил эксперт, поправляя очки. — Накинули сзади, одним выверенным движением, без суеты. Нападавший знал, куда давить: пережал сонную артерию и блуждающий нерв в долю секунды. Девочка даже пикнуть не успела — сразу потеряла сознание, а через полторы минуты наступила смерть мозга. Сработано чисто, холодно, без малейшей горячки. Время наступления смерти — между одиннадцатью вечера и полуночью. Трупное окоченение в самом разгаре.

— Подкрался в темноте, накинул петлю, положил на лавку и ушел? — прикинул Громов, нервно передернув плечами. — Какой в этом прок? Если не ограбил и не снасильничал, зачем душегубством заниматься? Маньяк какой-то полоумный? Так у нас вроде таких отродясь не водилось, не Америка поди.

— А вы на голову ее поглядите, товарищи сыщики, — тихо произнес старый доктор, осторожно приподняв край шерстяного берета с левой стороны. — Вот где собака зарыта.

Платонов наклонился ближе. Дыхание перехватило.

Над левым ухом девушки, среди густых темно-каштановых кудрей, зияла аккуратная проплешина размером в два пальца. Прядь волос была не вырвана в драке, не срезана впопыхах тупым перочинным ножиком. Ее сняли под самый корень, вровень с кожей черепа, тончайшим хирургическим лезвием или острейшими парикмахерскими ножницами. Ни единой помарки, ни царапины на коже — чистый, почти ювелирный срез. Самой отрезанной пряди ни на скамье, ни на снегу под ногами не было.

— Волосы срезал, гад, — выдохнул Грач, и его единственный здоровый глаз изумленно округлился. — Это еще что за фокусы? Колдун он, что ли, или фетишист тронутый?

— Не фетишист, Костя, — медленно, глухим голосом произнес Алексей, поднимаясь на ноги и чувствуя, как по спине пробегает знакомый, липкий холод из прошлой жизни.

Перед глазами старлея мгновенно всплыли лекции по криминалистике и судебной психиатрии, пыльные протоколы девяностых и нулевых годов, методички по серийным убийцам.

Ритуальное позирование тела. Абсолютный контроль над жертвой. Отсутствие сексуального контакта на месте преступления — оргазм или разрядка достигаются в момент удушения и отсечения трофея. И главное — трофей. Чистый, аккуратный срез волос, который убийца унес с собой, чтобы дома, в тишине, за закрытыми шторами перебирать пальцами шелковые нити и заново переживать триумф своей абсолютной власти над чужой красотой.

— Это трофей, — сказал Платонов вслух, глядя на темные верхушки лип. — Он забрал частицу ее тела. Уложил на скамейку, сложил руки на груди, поправил пальто. Он не прятал труп в овраг, не скинул в воду, хотя до набережной пятьдесят метров под горку. Он выставил ее напоказ, как куклу в витрине.

Вера Николаевна внимательно посмотрела на Алексея. В ее взгляде не было привычной процессуальной колкости — только глубокая, нарастающая тревога женщины, столкнувшейся с чем-то запредельным, ломающим все каноны университетских учебников права.

— Вы говорите так, Платонов, будто уже встречали подобное, — тихо заметила она, затягивая тесемки на папке.

— Читал в специальной литературе, — уклончиво бросил опер, не желая вдаваться в объяснения, откуда у советского старлея такие познания. — В Германии времен Веймарской республики и в царской России бывали подобные выродки. Они убивают не ради кошелька и не по пьяной лавочке. Они охотятся.

— Ну, знаешь, Леха, — нервно сплюнул Грач, закуривая зажатую в кулаке папиросу, — ты начальству такое загнивающее буржуазное кино не вздумай рассказывать. У нас в райкоме за такие теории по партийной линии мигом по головке настучат. Скажут: «В социалистическом государстве серийных маньяков быть не может, это пережиток капитализма». Повесят дело на хулиганов или какого-нибудь сбежавшего из дурдома хроника, да и закроют тему.

— Не закроют, — Алексей бросил последний взгляд на застывшее восковое лицо балерины. — Потому что этот зверь только вошел во вкус. Если он забрал трофей и остался безнаказанным, он обязательно выйдет на охоту снова. И очень скоро.

В тумане над парком тяжело прогудел первый утренний катер, взрезая стылую воду реки. Город просыпался, зажигались огни в окнах жилых домов на Ленинском проспекте, люди спешили к станкам и в конторы, не подозревая, что на тихих аллеях Москвы открылся сезон охоты, равной которой столичный уголовный розыск еще не знал.

Через двое суток зима окончательно затянула Москву в ледяной панцирь. Ударил сухой, злой мороз под двадцать градусов, от которого звенели трамвайные провода на Садовом, а редкие прохожие бежали по тротуарам мелкими перебежками, спрятав носы в воротники и поднимая за собой белые клубы пара.

Тревожный телефонный звонок раздернул сонную тишину дежурной части в половине шестого утра.

Служебный «газик», скрипя промороженными рессорами, несся по набережной мимо серых гранитных парапетов. Внутри кабины зуб на зуб не попадал: печка отчаянно чихала, не в силах прогреть брезентовый кузов, и ветровое стекло приходилось то и дело скоблить ребром медного пятака, чтобы разглядеть дорогу.

— Накаркал ты, Платонов, — хрипел Грач, яростно дуя в озябшие кулаки и пряча распухший, заклеенный пластырем нос в шарф. — Ей-богу, накаркал. Лучше б ты тогда в Нескучном про пьяную драку сочинил, честное слово. Сейчас бы искали какого-нибудь ревнивого слесаря с напильником, пили чай в дежурке да горя не знали. А теперь вон — монастырь, снег по колено, и генералы из главка уже кобуры расстегивают.

— Слесаря ты бы до морковкина заговенья искал, Костя, пока этот «слесарь» пол-Москвы не выкосил, — сухо отозвался Алексей, глядя сквозь расчищенный кружок на стекле на темные башни Новодевичьего монастыря.

Возле монастырского пруда, прямо у древней кирпичной стены с ласточкиными хвостами, уже горели фары трех милицейских полуторок. Снег вокруг старых ракит был истоптан десятками сапог. Вдоль набережной выстроилась плотная цепь курсантов школы милиции в длинных шинелях, не подпускавших к воде редких утренних рабочих с завода «Каучук».

Вера Николаевна уже была там. Она стояла у самой кромки льда, зябко поджав плечи в драповом пальто. Ее лицо от лютого ветра сделалось фарфорово-белым, кончик носа слегка покраснел, но в глазах застыло такое глухое, свинцовое оцепенение, что Платонов сразу понял: сомнений не осталось.

— Вторая? — коротко спросил Алексей, подходя вплотную и придерживая полу шинели.

— Вторая, — глухо, едва шевеля замерзшими губами, отозвалась Шестакова. — Студентка третьего курса Московского хореографического училища. Тамара Селезнева, девятнадцать лет. Жила в общежитии на Большой Пироговской. Вчера вечером после репетиции пошла провожать подругу до трамвая и пропала.

Сыщики подошли к чугунной ограде сквера.

Тело девушки сидело на заснеженном гранитном выступе парапета, прислонившись спиной к корявому стволу плакучей ивы. Со стороны могло показаться, будто усталая студентка просто присела полюбоваться замерзшей гладью пруда и задремала в предрассветной тишине. Серое пальто из добротного ратина было аккуратно застегнуто, пуховый белый платок бережно прикрывал плечи, а руки в шерстяных варежках смирно лежали на коленях одна поверх другой.

Рядом, в сугробе у ног, сиротливо стоял завязанный шнурком холщовый мешок с балетными туфлями.

Савва Игнатьевич, кряхтя и ругаясь сквозь покрытые инеем усы, осторожно приподнял шерстяной шарф покойной.

— Тот же коленкор, сыщики, — просипел старый эксперт, поворачивая закоченевшую голову девушки к свету переносного аккумулятора. — Глядите сами: узкая, ровная борозда от шелкового шнура. Передавил сонные артерии сзади, в секунду, кости гортани целы. Никаких следов борьбы, ни единого синяка на запястьях. Девочка даже испугаться не успела. Время смерти — около двух часов ночи.

Алексей опустился на одно колено, осторожно отвел край пухового платка с правой стороны головы убитой и почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной ком.

Над правым ухом, среди светлых льняных кос, зияла круглая аккуратная проплешина. Прядь была срезана под самый корень, гладко, словно опасной бритвой цирюльника, не оставив на коже ни единой царапины.

— Справа снял, — негромко произнес Платонов, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. — У первой жертвы срезал слева, у этой — справа. Он собирает пару.

— Что он собирает⁈ — нервно перебил Грач, шарахнувшись от парапета и в сердцах сплюнув на снег. — Леха, ты меня не пугай своими загадками! Это ж упырь какой-то, натуральный оборотень из сказок! Зачем ему бабьи косы? На матрас набивать, что ли?

— Для коллекции, Костя. Он строит свой собственный театр из мертвых кукол, — отрезал Алексей, поднимаясь на ноги и глядя на Веру. — Что с ценностями?

— Все до единой копейки на месте, — ответила следовательница, нервно поправляя тесемки папки. — В кармане пальто три рубля мелочью, студенческий билет, талоны на обед в столовой ВТО и серебряное колечко с бирюзой на безымянном пальце. Никаких следов насилия. Одежда в идеальном порядке. Убил, причесал, посадил на парапет и ушел.

— Точно так же, как в Нескучном, — подытожил Платонов. — Почерк один в один. Тот же тип жертвы: хрупкая девушка, балерина, светлые или русые волосы, возвращалась поздно вечером одна. Он выслеживает их у репетиционных залов или училища, ведет по темным улицам и нападает в безлюдном месте, где рядом есть вода или старый парк.

— Да плевать сейчас главку на его психологию! — вдруг раздался за спинами тяжелый, простуженный голос.

Из полутьмы аллеи, тяжело ступая по насту высокими яловыми сапогами, вышел полковник милиции Дронов — заместитель начальника управления, коренастый, багроволицый мужик в папахе и расстегнутом полушубке. За ним по пятам следовал секретарь с объемистым кожаным портфелем.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — козырнул Платонов.

Дронов даже не взглянул на приветствие. Он остановился перед телом девушки, тяжело сопя и разглядывая аккуратно уложенные руки покойницы с неприкрытой, глухой яростью.

— Ну что, доигрались в уголовный розыск? — заговорил полковник, и каждое его слово падало в морозную тишину, словно булыжник с мостовой. — Вторая комсомолка за три дня! Вчера в Моссовете на закрытом бюро товарищ секретарь кулаком по столу так врезал, что графин с водой раскололся. Нас прямо спросили: это что за диверсия в центре социалистической столицы? Кто сеет панику среди творческой интеллигенции перед годовщиной Октября?

— Товарищ полковник, это не политическая диверсия, — спокойно попыталась вмешаться Вера Николаевна. — Это уголовное преступление, совершенное лицом с тяжелыми психическими отклонениями на почве…

— Помолчите, младший юрист Шестакова! — рявкнул Дронов, багровея еще сильнее. — Оставьте свои университетские термины для буржуазных журналов! Психические отклонения у нее… У нас в Советском Союзе маньяков нет и быть не может, ясно вам? Их ликвидировали вместе с капиталистическим строем! А вот вражеские недобитки, шпионы и провокаторы, желающие опорочить советский образ жизни и сорвать праздничные мероприятия в Большом театре — есть! И вы сейчас будете искать именно их!

Полковник шагнул к Платонову, ткнув толстым пальцем в пуговицу его шинели:

— Значит так, старший лейтенант. Мне передали, что ты на фабрике с бухгалтерами лихо управился. Вот и здесь покажи фронтовую хватку. Из горкома спущена директива: срок вам на все про все — ровно трое суток. Семьдесят два часа. Если к утру пятницы душегуб не будет сидеть в камере на Петровке с признательными показаниями — сниму с тебя погоны к чертовой матери. Поедешь на Чукотку участковым чумы переписывать. А тебя, Громов, за компанию рядовым в конвойный полк отправлю, снег в Сибири лопатой грести.

— А если он за эти трое суток третью положит, товарищ полковник? — негромко, глядя начальнику прямо в глаза, спросил Платонов.

Дронов поперхнулся воздухом, желваки на его широких скулах заходили ходуном:

— А ты сделай так, чтоб не положил! Землю носом ройте, все подвалы в Хамовниках переверните, всех подозрительных элементов, бродяг и бывших уголовников перетрясите до исподнего! В десять ноль-ноль жду вас в управлении с развернутым планом следственно-розыскных мероприятий. Опоздаете на минуту — пеняйте на себя!

Полковник круто развернулся на каблуках и зашагал к своей «эмке», взметая снежную пыль полами полушубка.

В сквере снова повисла звенящая, холодная тишина, нарушаемая лишь далеким свистом маневрового паровоза на Киевской ветке.

Грач медленно достал измятую пачку «Беломора», попытался чиркнуть спичкой, но пальцы дрожали так, что деревянная палочка с сухим треском переломилась.

— Трое суток… — просипел капитан, с тоской глядя на заиндевевшие башни монастыря. — Слышь, Леха, а на Чукотке сейчас, небось, еще холоднее, чем здесь. Надо было мне у Самоварыча валенки присмотреть, дураку. Как мы за три дня найдем того, не знаю кого? В Москве три миллиона душ прописано!

— Начнем с того, Костя, что перестанем слушать начальственные глупости про иностранных шпионов, — твердо сказал Платонов, поворачиваясь к Вере. — Вера Николаевна, забирайте протокол и поехали на Петровку. В десять утра у нас совещание у Крида. И если Дронов хочет услышать про банду провокаторов, то майору мы выложим настоящую правду. Какая бы дикая она ни была.

Следовательница подняла на Алексея глаза, в которых сквозь страх и холод проступила затаенная, отчаянная решимость:

— Я с вами, Платонов. Даже если придется спорить со всем городским комитетом партии. По машинам. Время пошло.