Утреннее солнце едва пробивалось сквозь пыльное стекло, расчерчивая дощатый пол длинными бледными полосами. Голова после ночной прогулки и неожиданного чаепития у балерины уже не раскалывалась, оставив лишь легкую чугунную тяжесть в затылке да тупую ноющую память в ребрах, куда вчера так неудачно пришелся каблук уличного налетчика.

Алексей подошел к умывальнику, над которым на ржавом гвозде висело мутноватое зеркало в жестяной оправе. Из ящика стола он достал канцелярские ножницы и, осторожно поддев край заскорузлой марли, принялся срезать повязку. Бинты сходили неохотно, с сухим шорохом цепляясь за запекшуюся сукровицу у виска. Когда последний слой упал в таз, сыщик вгляделся в собственное отражение. Рана выглядела сердито: рваная багровая борозда шла по касательной над левой бровью, теряясь в волосах, но края уже успели затянуться плотной темной коркой. Старый фронтовой эскулап в лазарете не соврал — кость выдержала удар свинца, оставив на память лишь внушительную боевую отметину, которая через пару месяцев обещала превратиться в аккуратный белесый шрам.

Сполоснув лицо ледяной водой из-под крана и сжав зубы от резкого укола в виске, опер насухо вытерся жестким вафельным полотенцем. На кухне уже весело посвистывал чайник на крошечной газовой конфорке. Алексей не стал размениваться на церемонии: бросил в граненый стакан добрую щепоть грузинского черного чая, залил крутым кипятком до самых краев и бросил туда два увесистых колотых куска сахара. Настой вышел смоляным, почти непроглядным, пахнущим терпким дубовым листом и сладковатой патокой. Обжигающий глоток мгновенно прокатился по пищеводу горячей волной, прогоняя остатки сна и наполняя жилы плотной утренней бодростью.

Служебный гардероб требовал аккуратности. Темно-синий шерстяной китель с васильковыми петлицами и двумя маленькими звездочками старшего лейтенанта на погонах сидел на плечах ладно, будто шили его по мерке в хорошем ателье. Опер застегнул все форменные пуговицы со штампованными звездами, одернул полы, затянул на поясе широкий кожаный ремень с двузубой латунной пряжкой и сунул в карман галифе пару вчерашних чугунных кастетов — расставаться с таким весомым аргументом после ночных событий не хотелось совершенно. Завершила сборы фуражка: Алексей аккуратно натянул ее на голову, чуть сдвинув козырек в сторону левого уха, чтобы темный бархатный околыш полностью прикрывал свежую рану.

Выйдя из подъезда, старлей окунулся в бодрящую утреннюю суету осенней Москвы. До Петровки путь лежал неблизкий, но идти пешком доставляло особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Город жил на полную мощь. Мимо с грохотом катили полуторки и тяжелые трехосные студебекеры, уцелевшие со времен войны, на перекрестках звенели трамваи, а по тротуарам плотной рекой текли люди в ватниках, пальто и форменных шинелях, спешащие на заводы и в наркоматы. В воздухе стояла неповторимая смесь запахов утренней столицы: дым паровозных топок с недалеких вокзалов, аромат свежеиспеченного ржаного хлеба из полуподвальных булочных и легкий морозный туман, стелющийся над мостовыми.

Вскоре впереди показалась знаменитая Петровка, тридцать восемь.

Алексей невольно сбавил шаг, разглядывая монументальное здание Московского уголовного розыска. Бывший особняк князей Щербатовых, перестроенный и расширенный в строгом классическом стиле, производил внушительное, даже подавляющее впечатление. Массивные колонны у центрального входа, строгая геометрия оконных проемов и густая охра темных стен дышали тяжелым, непререкаемым авторитетом. Здесь решались судьбы столичного криминала, сюда стекались донесения со всех вокзалов, барахолок и притонов, и отсюда же по тревоге вылетали оперативные группы, чьи выстрелы эхом отдавались в глухих переулках Марьиной Рощи. Перед подъездом дежурили два рослых автоматчика в караульных тулупах, а у тротуара урчал мотором представительский черный «ЗИС-110» с занавешенными задними стеклами.

Старлей уже занес ногу на широкую гранитную ступеньку крыльца, когда чья-то жилистая рука с железной хваткой внезапно уцепилась за его локоть и с силой потянула в сторону, за массивный каменный выступ парапета.

— Стоять, Платонов, не мельтеши перед начальственными очами, — прошипел знакомый прокуренный голос прямо над ухом.

Алексей обернулся и нос к носу столкнулся с Костей Громовым. Грач выглядел так, будто не спал последние трое суток: лицо серое от усталости, глаза воспаленные, с красными прожилками на белках, а воротник помятого демисезонного плаща поднят до самых ушей. В зубах у сыщика, вопреки всем писаным и неписаным уставам службы, дымилась неизменная сплюснутая папироса.

— Ты чего за углами прячешься, капитан? — усмехнулся Алексей, высвобождая рукав. — На тебя ориентировку выписали или Шестакова с протоколом по пятам идет?

Костя окинул напарника цепким взглядом, задержался на открытом виске и присвистнул, выпустив струю сизого дыма:

— Гляжу, ты намордник больничный уже содрал? Лихо. А доктор пел, будто ты до Первомая в бинтах ходить будешь, как мумия египетская. Голова-то варит или только фуражку держать способна?

— Варит получше прежнего, — спокойно отозвался Платонов, поправляя ремень. — Шел к Криду на доклад, как договаривались.

— К Криду ты всегда успеешь, майор наш никуда из своего кабинета не денется, он там, по-моему, еще с царских времен без сменщиков сидит, — быстро и тихо заговорил Грач, воровато оглядываясь на входные двери. — Дело есть, Леха. Срочное, горячее, прямо из печки. Помнишь вчерашний налет у Тишинки на полуторку с казенной получкой?

— Такое забудешь. Водитель насмерть, кассир в коме, кассу уволокли.

— Вот именно, — Громов нервно сплюнул табачную крошку под ноги. — Пока вы с барышней Шестаковой вчера в лазарете в гляделки играли, я по своим каналам землю рыл. Стреляли там действительно с глушителем, причем кустарным, тонкой слесарной работы. У нас на весь город таких умельцев — по пальцам пересчитать, и главный среди них — старый хрыч по кличке Самоварыч. До войны на оружейном заводе в Туле инструментальщиком числился, а нынче держит неприметную жестяную мастерскую в тупике за Трубной площадью. Вроде как примусы чинит да тазы паяет, а сам под верстаком воровской заказ до ума доводит.

— Хочешь сказать, он ствол подогнал тишинским налетчикам?

— Мой человечек шепнул, что два дня назад к Самоварычу заваливался один мутный хмырь из банды Горбатого, — в глазах Грача блеснул азартный волчий огонек. — Забирал какую-то тяжелую посылку в газетном свертке и оставил задаток новенькими купюрами. А сегодня утром дед засуетился, закрыл лавку на замок и спешно пакует чемоданы. Если мы сейчас за ним не присмотрим — уйдет на утреннем поезде в Рязань, ищи потом ветра в поле.

Алексей нахмурился, оценивая расклад:

— А почему без официальной группы? Крид дал добро на захват?

— Ты с дуба рухнул, Платонов? — скривился Костя, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Пойдем к Виктору Ивановичу — он затребует постановление прокуратуры. Шестакова встанет на дыбы, начнет строчить ордера на обыск, согласовывать с райкомом и проверять благонадежность моих осведомителей. Пока эта бумажная канитель провернется, Самоварыч уже под чужой фамилией в тамбовских лесах самогон глушить будет. Брать надо тепленьким, прямо в мастерской, пока вещички в узлы вяжет. Мне напарник нужен с холодной головой и тяжелым кулаком, который в случае стрельбы назад не сдаст. Ты со мной или пойдешь в канцелярии чернильницы считать?

Платонов коротко усмехнулся. В жилах снова заиграла знакомая охотничья злость, смывая остатки усталости.

— Обижаешь, капитан. Оружие у тебя с собой?

— Мой верный «ТТ» всегда при мне, подмышкой греется, — Грач довольно осклабился, хлопнув напарника по плечу. — А твой наган я предусмотрительно выписал из оружейки еще полчаса назад под свою роспись. Держи, машинка почищена, барабан под завязку.

Костя ловко вытащил из внутреннего кармана плаща тяжелый вороненый револьвер в брезентовой кобуре и сунул его Платонову в руки. Опер привычным движением взвесил оружие на ладони, проверил плавность хода спускового крючка и спрятал ствол во внутренний карман шинели.

— Ну что, размяли косточки, пора и за работу приниматься, — сказал Алексей, надвигая фуражку плотнее. — Веди, Сусанин, показывай, где твои примусники окопались.

Они быстро спустились по ступеням, обогнули угол здания и нырнули в узкий серый переулок, растворяясь в утреннем шуме оживающей столицы.

Сырой октябрьский туман полз от Неглинной, оседая на воротниках липкой водяной пылью и смешиваясь с едким угольным чадом, который тянуло из котельных старых доходных домов. Свернув с Петровки в лабиринт кривых переулков, оперативники мгновенно растворились в тени облупленных брандмауэров, сбавив шаг до неторопливой, будничной походки людей, вышедших в соседнюю лавку за керосином.

Грач шел чуть впереди, на полкорпуса держась ближе к стенам. Его мятая кепка была надвинута почти на самый нос, а руки глубоко упрятаны в карманы плаща, но цепкий, волчий взгляд ни на секунду не отрывался от подворотен и низких цокольных окон.

— Дистанцию держи, лейтенант, не липни, — едва шевеля губами, бросил Костя, не оборачиваясь. — Нас двое, одеты не по форме, но выправка у тебя такая, будто ты полковой штаб на прогулку вывел. Чуть плечи опусти и подбородок подбери, а то любая бабка у колодца через пять минут поймет, что по ее душу с Петровки гости пожаловали.

— Моя выправка хотя бы не пахнет за версту табачной фабрикой «Ява», капитан, — в тон ему отозвался Алексей, скользнув взглядом по крышам противоположной стороны переулка. — Ты папиросу затушил, а шлейф за тобой тянется такой, что собаки на Трубной брехать начинают. Слушай лучше, куда идем. Точный ориентир у тебя есть, или мы по запаху канифоли ориентируемся?

— Я на этом пятачке в сорок четвертом трех дезертиров из танкового батальона выщелкнул, пока ты на фронте из пушек по площадям лупил, — тихо хмыкнул Громов, сворачивая в глухой тупик за Колокольниковым переулком. — Видишь во дворе двухэтажный флигель с заколоченным мезонином? Бывшая каретная при царском трактире. Внизу, в полуподвале, конура Самоварыча. Официально старик лудит тазы, паяет чайники и точит коньки для школьников. Неофициально — его примусы почему-то стреляют без осечек калибром семь шестьдесят два.

Они притормозили возле деревянного дровяника, заваленного березовыми чурками. Отсюда весь двор просматривался как на ладони. Место было глухим, зажатым между двумя глухими кирпичными стенами: ни случайных прохожих, ни пионеров с портфелями. Лишь у водопроводной колонки полосатый кот безуспешно караулил наглых воробьев, скачущих по обледенелой луже.

На массивной дубовой двери полуподвала висел тяжелый амбарный замок, однако Платонов сразу зацепился взглядом за тонкие, почти неуловимые детали.

— Замок навешен для отвода глаз, — негромко произнес Алексей, кивнув в сторону низкого слухового окна, затянутого проволочной сеткой. — Дужка просто вдета в проушину, но не защелкнута. Если бы дед ушел на вокзал, он бы заперся на оба оборота.

Грач покосился на напарника с легким удивлением, в котором мелькнуло профессиональное уважение:

— Смотри-ка, а голова-то у тебя и впрямь на место встает. Что еще видишь, товарищ следователь? Только без заумных догадок, строго по фактам.

— Из тонкой жестяной трубы над карнизом идет дым, — ровным, сухим тоном перечислил старлей, чувствуя, как внутри привычно включается холодный аналитический расчет. — Дым прозрачный, почти без копоти, пахнет не дровами, а древесным углем. Значит, работает горн или небольшая плавильная печь. В такую рань при закрытой лавке просто так железо греть не станут. Либо уничтожает улики и переплавляет матрицы, либо доделывает срочный заказ. И второе: на утоптанной глине перед порогом четкий след от шин тачки или тяжелой тележки. Глубокий, земля влажная. Что-то увесистое выволокли наружу не больше часа назад.

Костя прищурился, вглядываясь в серые колеи у входа, и медленно выдохнул сквозь зубы:

— Тележка, говоришь… Если он инструмент и готовый товар вывозит частями, значит, скидывает хвосты. Мой человечек не соврал: Самоварыч почуял, что после Тишинки за ним придут. Паленым запахло на всю Москву.

— Вопрос в другом, — Алексей чуть подался вперед, прикрывая обзор со стороны переулка широким плечом. — Кто на стреме? Такой тертый дед в одиночку паковать добро не станет. Должен быть дозорный.

Громов коротко дернул подбородком в сторону противоположного угла двора, где под навесом для сушки белья сидел на перевернутом ящике паренек лет четырнадцати в поношенном взрослом ватнике с подвернутыми рукавами. Мальчишка делал вид, что увлеченно строгает перочинным ножиком сосновый брусок, однако каждые десять секунд бросал быстрые, нервные взгляды на входную арку.

— Шкет из местных, зовут Петька-Шустрый, — прошептал Грач. — Отец на Одере остался, мать на чулочной фабрике в две смены вкалывает, а пацан у Самоварыча на побегушках за мелкую копейку крутится. Замешкается чужой в подворотне — пацан свистнет или железякой по ведру грохнет, и дед через черный ход в соседний проходной двор сиганет. А там такие катакомбы еще с купеческих времен остались, что роту автоматчиков запустить можно — без толку.

— Черный ход где выходит? — деловито осведомился Платонов.

— На Цветной, через заброшенную котельную прачечной.

— Значит, делимся, — Алексей быстро прикинул план в уме, привычно выстраивая тактическую схему. — Ты берешь на себя выход у прачечной. Шум поднимать нельзя, иначе пацан подаст сигнал, и старик уйдет в отнорок раньше, чем мы добежим до порога. Я аккуратно снимаю дозорного — без рукоприкладства, просто заговариваю зубы и блокирую свисток. Затем стучусь в центральную дверь условным стуком. Как он клиентуру пускает, знаешь?

— Три коротких, пауза, два тяжелых костяшками в нижнюю филенку, — усмехнулся Костя, и на его бледных губах заиграла злая, азартная улыбка бывалого разведчика. — Слышь, Платонов… Ты после своей контузии будто в академиях генштаба подучился. Раньше ты в таких случаях просто выбивал дверь сапогом и орал дурным голосом про советскую власть.

— Люди меняются, капитан. Особенно когда им пулей череп полирует, — невозмутимо парировал старлей. — Хватит языком молоть, время уходит. Пока мы тут обмениваемся любезностями, дед последний ствол в тигель опустит.

— Добро, — кивнул Громов, подтягивая пояс плаща и проверяя рукоять пистолета под мышкой. — Дай мне ровно две минуты дойти до котельной дворами. Если внутри начнется стрельба — на рожон не лезь, пригнись за дровами. Второй раз в лазарет я тебя на своем горбу тащить не нанимался, спина казенная.

— Не переживай за мою шкуру, Грач. Лучше следи, чтобы через твою прачечную дед на трамвай не сел. Пошел.

Костя бесшумно, точно дворовый пес, скользнул вдоль глухого забора и в два счета растворился за штабелями сырых досок.

Алексей выждал положенные сто двадцать секунд, считая удары пульса в виске, поправил воротник пальто, стряхнул с рукава прилипшую щепку и, напустив на лицо выражение праздной утренней скуки, неторопливо шагнул из тени дровяника прямо к мальчишке под навесом.

Алексей ступал мягко, не спеша, чуть ссутулив плечи и держа руки в карманах, всем своим видом изображая праздного прохожего, случайно забредшего в этот богом забытый тупик.

Мальчишка под навесом мгновенно напрягся. Стружка, свернувшись тонкой спиралью, замерла под лезвием ножика, а цепкие серые глазенки уставились на приближающегося сыщика с неприкрытой волчьей настороженностью. Рука паренька незаметно поползла к нагрудному карману поношенного ватника, где угадывалось что-то твердое — скорее всего, самодельный жестяной свисток или пустая гильза, приспособленная для резкого свиста.

— Слышь, земляк, — негромко, доверительно окликнул его Алексей, притормозив в паре шагов и зябко передернув плечами. — У вас тут в колодце вода не перемерзла еще? С лазарета топаю, во рту сушь, хоть спички зажигай.

Пацан насупился, машинально подавшись назад:

— Нету тут никакой воды, дядя. Сломана колонка. Шел бы ты отсюда по-хорошему, здесь не проходной двор.

— Да ладно тебе ерепениться, орел, — хмыкнул старлей, делая еще полшага вперед и протягивая раскрытую ладонь, на которой блеснула круглая медная монетка в двадцать копеек. — На, держи на леденцы, жалко тебе, что ли?

Жадность на мгновение победила воровскую выучку. Глаза подростка метнулись к пятаку, рука дернулась навстречу, и в эту же секунду Алексей сработал на чистом автоматизме.

Перехватив тонкое запястье мальчишки мягким, но стальным захватом, сыщик второй рукой аккуратно выбил щепорезом ножик из его онемевших пальцев, одновременно шагнув вплотную и прижав локоть шкета к его же собственным ребрам. Другой рукой он ловко нырнул в вырез ватника, нащупал медную трубочку свистка на суровой нитке и срезал ее одним коротким движением спрятанного в рукаве кастета.

Мальчишка судорожно раскрыл рот, собираясь заорать во всю глотку, но Платонов лишь наклонился к его уху и произнес тихо, с леденящей, обжигающей серьезностью:

— Тихо, Петька. Пикнешь хоть букву — и вместо теплой маминой кухни поедешь в Даниловский распределитель для трудных подростков лет на пять, рукавицы для лесоповала шить. А если посидишь тихо вот на этом ящике, пока взрослые дяди разговаривают, я сделаю вид, будто тебя здесь вообще не стояло. Усек расклад?

Парень судорожно сглотнул слюну, покосился на тяжелый подбородок сыщика и побелевшими губами часто-часто закивал.

— Вот и умница. Ноги подбери и сиди, ворон считай.

Оставив перепуганного дозорного на месте, Алексей развернулся и упругой кошачьей поступью направился к полуподвальной двери. Сердце в груди стучало ровно и тяжело, выверенно отсчитывая секунды. Грач к этому моменту уже должен был перекрыть черный лаз в старой прачечной.

Подойдя к кованой притолоке, опер замер, прислушался к глухому перестуку молоточка внутри и выбил костяшками пальцев условный сигнал: три коротких, сухих удара в верхнюю плаху, секундная пауза и два веских, глухих толчка в нижнюю филенку.

За дверью сразу все стихло. Послышалось шарканье тяжелых войлочных чуней, скрипнула отодвигаемая железная задвижка, и в образовавшуюся щель осторожно высунулось сморщенное, испятнанное сажей лицо с подслеповатыми глазами из-под оловянных очков.

— Кого там черти принесли ни свет ни заря? — прошамкал старик, щурясь на утренний свет. — Сказано же, закрыто до пятницы, угля нету…

— Зато у нас свинец свежий подвезли, Самоварыч, высшей пробы, — с оскалом прошептал Платонов и всем весом навалился плечом на створку.

Дверь с грохотом распахнулась внутрь, выбив из рук старика керосиновый фонарь. Дед кубарем полетел на заваленный железной стружкой пол, однако внутри мастерской опер оказался вовсе не один на один с перепуганным жестянщиком.

Из темного угла, из-за верстака с тисками, с утробным рыком метнулся здоровенный детина в засаленном кожаном фартуке — видимо, подручный или молотобоец. В лапище верзилы свирепо блеснул полуметровый стальной разводной ключ, способный раскроить голову вместе с казенной фуражкой до самых зубов.

— Легавые! — взревел подручный, с размаху обрушивая тяжелое железо сверху вниз.

Алексей среагировал мгновенно: резко ушел вправо под замах, пропуская свистящий ключ буквально в миллиметрах от уха, так что воздух обдало машинным маслом. Сократив дистанцию вплотную, сыщик правым локтем всадил удар точно под челюсть громилы, а затем, крутанувшись на опорной ноге, провел короткую подсечку под опорную голень.

Детина потерял равновесие, взмахнул руками и с оглушительным звоном влетел спиной в деревянный стеллаж с медными тазами и заготовками для примусов. Вся эта посудная лавина обрушилась на него сверху, однако верзила оказался крепким: он зарычал, отбросил разбитый таз и попытался достать нож из сапога. Платонов не стал размениваться на академический бокс — шагнул вперед и от души припечатал челюсть бугая тяжелым носком ялового сапога. Голова детины мотнулась, глаза закатились, и он затих, уткнувшись носом в ворох тряпья.

В этот момент за перегородкой щелкнул замок, и в мастерскую через служебный лаз шагнул Костя Громов. В руке капитана тускло воронел взведенный «ТТ», направленный прямо в переносицу пытавшегося уползти старика.

— Ба, да тут у вас прямо цирк с конями, — весело осклабился Грач, переступая через медные обрезки. — А ты хорош, Леха, без шума и пыли, чисто на классе сработал. Здорово, Самоварыч. Чего это мы в такую рань чемоданы на вокзал ладим? Неужто здоровье поправить в Сочи намылился?

Старик сидел у стены, держась за ушибленный бок, и затравленно оглядывал двух оперов:

— Не душегуб я, граждане начальники… Христом богом клянусь, ничего не знаю! Я только железо гну, паяю…

— Ага, а глушители к вальтерам у тебя сами собой из примусных трубок выплавляются, от большой святости, — усмехнулся Алексей, подходя к верстаку и сдергивая брезентовую ветошь.

Под тканью лежал аккуратный деревянный ящик, в котором тускло поблескивали цилиндрические насадки с резьбой и несколько пачек новеньких, еще пахнущих типографской краской сталинских сторублевок — явная доля за тишинское дело.

— Ну вот и доказательная база для товарища Шестаковой, — протянул Грач, пряча пистолет в кобуру. — Теперь дедуля нам сам споет, кому партию сдавал и где Горбатый со своей кодлой схоронился…

Договорить опер не успел.

С улицы, со стороны глухого переулка, донесся резкий визг автомобильных тормозов, сменившийся глухим хлопком захлопнувшихся дверей. В следующий миг тишину разорвал отчаянный, надрывный детский визг:

— Полундра! Дяденька, стреляют!

Стекла низких оконцев мастерской разлетелись в пыль с чудовищным звоном. Внутрь полуподвала хлынул плотный, безжалостный свинцовый шквал. Пули с гулким воем вгрызались в кирпичные стены, выбивая тучи едкой известковой крошки, рикошетили от наковальни и крошили дубовые полки в щепу. Сухой, дробный треск немецких пистолетов-пулеметов перемежался басовитыми, раскатистыми выстрелами из обрезов.

Банда не собиралась оставлять свидетелей. Налетчики пришли зачистить оружейника, пока тот не успел раскрыть рот на допросах.

— Ложись, твою мать! — рявкнул Платонов, бросаясь на пол и увлекая за собой застывшего от ужаса старика.

Один из нападавших полоснул длинной очередью прямо по косяку двери, пытаясь срезать все живое на уровне пояса. Самоварыч тонко, по-бабьи взвизгнул: пуля достала его по касательной, распоров плечо и заставив выкатить глаза от боли. По серому фартуку мгновенно расползлось темное липкое пятно.

Грач перекатился за массивную чугунную станину токарного станка, вжимая голову в плечи. Его плащ в двух местах уже был пробит осколками кирпича.

— Их там четверо как минимум! — перекрывая грохот пальбы, проорал Костя, выхватывая «ТТ» и вжимаясь в металл. — На машине прикатили, черти! Зажимают вход, сейчас гранату сунут — и нам крышка!

Алексей выглянул из-за угла верстака. В полуметре от него, прямо у распахнутой настежь наружной двери, вжавшись в землю под навесом дровяника, корчился от смертного ужаса Петька. Мальчишка закрыл голову руками, а вокруг него фонтанчиками взлетала мерзлая земля под ударами пуль. Еще секунда — и шальной свинец разорвет пацана в клочья.

— Грач, прикрой угол! — крикнул Платонов, доставая из кармана тяжелый наган.

— Ты куда, сдурел⁈ — взвыл Громов, но уже вскинул ствол, открыв частый прицельный огонь по оконным проемам, заставляя стрелков снаружи на секунду пригнуть головы.

Алексей, не раздумывая ни доли мгновения, выкатился в дверной проем. Бок, ушибленный во вчерашней драке, отозвался резкой вспышкой, но мозг работал холодно и расчетливо, отсекая лишнее. Схватив пацана за ворот ватника, опер с силой дернул его на себя, затаскивая в глухую тень дверного откоса. Над самой головой с сухим щелчком выбило кирпичную крошку, осыпав фуражку серой пылью.

— Сиди и не дыши, — выдохнул Алексей в лицо трясущемуся мальчишке и тут же перехватил стонущего старика под мышки, оттаскивая обоих в самую дальнюю нишу за кирпичную печь, куда не доставали прямые рикошеты.

На дворе тем временем закипал настоящий бой. Налетчики поняли, что из мастерской огрызаются, и пошли на сближение, надеясь забросать подвал гранатами через окна. Один из бандитов, в длинном драповом пальто и натянутом на лоб картузе, перебежкой рванул к дровянику, держа в руках трофейный «шмайссер».

Платонов хладнокровно приник к кирпичному выступу двери, поднял наган, поймал мушкой силуэт нападающего на упреждении и плавно нажал на спуск.

Тяжелый выстрел револьвера разорвал сырой воздух. Пуля ударила налетчика прямо в грудь, сбив с шага и отбросив назад на штабель березовых бревен. Автомат вывалился из ослабевших рук, загремев по камням.

— Есть один! — крикнул Алексей, перекатываясь на другое колено. В барабане оставалось шесть патронов.

Снаружи яростно заматерились. Вторая волна огня была еще плотнее: нападавшие поливали дверной проем веером, не давая высунуться. Грач в ответ стрелял скупо, экономя патроны и выцеливая вспышки из-за угла станка.

— У меня последний магазин! — донесся сквозь грохот осипший голос Кости. — Если полезут кучей — пойдем в рукопашную!

— Не полезут, берегут шкуру! — отозвался Платонов, вжимаясь в пол рядом с раненым оружейником. Дед хрипел, лицо его сделалось серым, но старик был еще в сознании. — Терпи, Самоварыч, не дождешься ты похорон за казенный счет.

Один из нападавших попытался проскользнуть к слуховому окну с армейской «лимонкой» в кулаке, выдернув чеку зубами. Алексей заметил движение тени в проеме, вскинул револьвер и дважды выстрелил навскидку прямо сквозь остатки оконной рамы. Бандит коротко охнул, выронил гранату под собственные ноги и отчаянно заверещал:

— Братва, полундра!..

Глухой разрыв гранаты в мокром переулке разметал осколки и щебень, заставив землю под ногами вздрогнуть. Во дворе поднялся истошный вой раненого уголовника, захлебнувшийся новой серией хаотичных выстрелов.

Патроны таяли на глазах. У Алексея оставалось всего два патрона в каморах, Грач щелкнул затвором, вставшим на задержку. На дворе наступила короткая, зловещая тишина, нарушаемая лишь треском догорающей загородки дровяника да тяжелым дыханием раненого жестянщика.

Уцелевшие бандиты, поняв, что у заблокированных оперов заканчивается боезапас, уже собирались сделать последний бросок к дверям, как вдруг из глубины Колокольникова переулка донесся нарастающий, тяжелый рев форсированного мотора.

Этот утробный железный звук ни с чем нельзя было спутать — так ревел мощный двенадцатицилиндровый двигатель бронированного правительственного лимузина или тяжелого оперативного фургона, летящего на пределе возможностей по узким столичным мостовым. А секундой позже серые стены старых домов содрогнулись от пронзительного, воющего рева механической милицейской сирены, взрезавшей туманное утро Москвы.

— МУР! Шухер, легавые облавой идут! — в панике заорали во дворе.

Хлопнули дверцы заведенной машины нападавших, визгнула резина по мокрому булыжнику, и легковушка налетчиков рванула в сторону Цветного бульвара, унося оставшихся в живых бандитов. Но уйти им было не суждено: на въезде в тупик послышался глухой сокрушительный удар металла о металл, звон лопнувших лобовых стекол и треск ломающегося железа — дежурный броневик перехватил беглецов прямо в узком горле подворотни.

Алексей медленно опустил нагретый ствол нагана, прислонился затылком к выщербленной кирпичной кладке и с наслаждением закрыл глаза, вдыхая едкий пороховой дым пополам с сырым воздухом.

Сверху по ступенькам загрохотали тяжелые кованые подошвы армейских сапог. В распахнутую дверь полуподвала, сквозь клубы оседавшей пыли, решительно вошли оперативники в темно-синих шинелях с расчехленными автоматами наперевес.

А позади всех, перешагивая через оторванную петлю дубовой двери, неслышной и тяжелой поступью шагнул майор Крид. Его светлые волосы были безупречно зачесаны назад, темно-синий китель сидел идеально, словно он только что вышел из министерского кабинета, а в холодных серо-голубых глазах застыло знакомое вековое спокойствие.

Крид медленно окинул взглядом разбитую мастерскую, лежащего без памяти бугая, трясущегося мальчика и раненого оружейника, над которым склонился Платонов, зажимая деду рану чистой тряпицей.

Взгляд начальника отдела остановился на старлее. На губах великана дрогнула едва заметная, скупая тень усмешки.

— Ну что, Платонов, — негромко, но так, что слышно было в каждом углу, произнес Крид. — Говорил я тебе: намордник больничный рано содрал. Опять весь китель в побелке перепачкал, вояка. Живой хоть?

— Живой, товарищ майор, — хрипло отозвался Алексей, поднимаясь на ноги и вытирая сажу со щеки. — И дед живой. Петьку вот только не пугайте, он нам еще пригодится.

Грач, вылезая из-за токарного станка и отряхивая рваные полы плаща, со свистом выдохнул, достал измятую пачку «Беломора» и с кривой усмешкой посмотрел на начальника:

— Виктор Иванович, вы бы хоть раз в жизни без эффектов обошлись. У меня от вашей сирены чуть последний зуб не выпал. Зато вещдоки целы и клиенты упакованы. Принимайте работу.