Железная цепочка сухо звякнула о дверную коробку, и тяжелая, обитая жестью створка бесшумно отошла внутрь. Детина на крыльце нехотя посторонился, проводив сыщиков тяжелым, волчьим взглядом, но руки из карманов ватника так и не вынул.

В лавке артели «Точный ход» царил полумрак, густо замешанный на запахе костяного часового масла, сухой древесной стружки, трубочного табака и старого тряпья. Воздух здесь не просто стоял — он вибрировал. Сотни циферблатов на стенах, полках и под стеклянными колпаками мерно отсчитывали московское время: настенные шварцвальдские ходики стучали сухо и деловито, тяжелые напольные часы в дубовом футляре отзывались гулким басовым эхом, а крошечные швейцарские луковицы в витринах частили мелкой, торопливой дробью, будто боялись не поспеть за веком.

Сам хозяин, Моисей Абрамович Рабинович, сидел у массивного верстака под низко опущенной лампой с зеленым жестяным абажуром.

Это был высохший, почти прозрачный старик в потертом шелковом жилете поверх застиранной косоворотки и черной ермолке, съехавшей на самый затылок. На лбу у него поблескивала двойная часовая лупа на стальном обруче. Длинные, тонкие пальцы антиквара, унизанные желтыми пятнами от кислотных реактивов, с невероятной, почти гипнотической точностью удерживали пинцетом крошечный рубиновый камушек балансира.

— Дверь притворите плотнее, молодые люди, — не поднимая глаз от механизма, произнес старик скрипучим, но на удивление чистым голосом. — С улицы несет таким холодом, что масло в анкерных спусках густеет на лету. А сквозняки для точной механики — это верная смерть. Присаживайтесь на венский стул, капитан. Только на левый, у правого ножка клеем схвачена, казенный вес не удержит.

Грач недоверчиво хмыкнул, но стул проверять не стал — остался стоять у притолоки, загораживая выход широкой спиной и не спуская глаз со стеклянной витрины. Алексей же шагнул к верстаку, стянул кепку и бросил цепкий взгляд на рабочий стол.

Рядом с часовыми тисками и коробочками из-под папирос, полными шестеренок, лежал эмалированный лоток. В нем на черном бархате темнел глубокий, свежий след от чего-то тяжелого и овального, а в самом углу валялась тончайшая золотая стружка — металл недавно пробовали на пробирном камне, снимая пробу царской азотной кислотой.

— Красиво работаете, Моисей Абрамович, — негромко проговорил Платонов, присаживаясь на табурет и вытягивая уставшие ноги. — Время чините, а попутно чужие грехи взвешиваете. Рубины ставите, а золото чужое пилите.

Старик аккуратно опустил пинцет, сдвинул лупу на лоб и медленно поднял на старлея выцветшие, слезящиеся глаза сквозь толстые круглые стекла очков. В этом взгляде не было страха перед муровскими корочками — лишь глухая, вековая печаль человека, видевшего, как рушатся империи, а люди все так же продолжают резать друг другу глотки за блестящие безделушки.

— Грехи, старший лейтенант, взвешивают совсем в другой канцелярии, — вздохнул часовщик, вытирая пальцы замшевой ветошью. — Туда повестки с Петровки не доходят, поверьте старому еврею. А я здесь сижу, примусы лужу, часы марки «Победа» чиню для передовиков трехгорной мануфактуры. С чего вы взяли, что я имею интерес к вашим печальным казенным заботам?

— Бросьте крутить стрелки назад, Абрамыч, — подал голос от двери Громов, выразительно постучав костяшками пальцев по кобуре под полушубком. — Мы к вам не за будильником пришли. На Малой Бронной ночью вскрыли цейсовский сейф. Ушли ордена Семилетней войны и екатерининская табакерка с крупным солитером. А полчаса назад на толкучке ваши люди вертелись и камнем хвастались. Будем протокол допроса свидетеля писать или сразу оформим ордер на изъятие контрабанды и соучастие в бандитизме? Виктор Иванович Крид очень просил передать вам пламенный привет.

При имени начальника убойного отдела старик едва заметно вздрогнул. Морщинистые веки дрогнули, пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем Рабинович тяжело, протяжно вздохнул, будто с его плеч свалилась непосильная ноша.

— Ой вей… Зачем сразу пугать старика Виктором Ивановичем? Крид — человек слова, он знает, что Моисей чужого горя в дом не тащит. Если бы вы пришли на два часа позже, меня бы, может, уже и в живых не было. Федька у дверей стоит не от советской милиции прятаться. Он стережет, чтобы ко мне во двор гранату не бросили.

Алексей подался вперед, уперев локти в колени:

— Кто приходил, Моисей Абрамович? Выкладывайте все как на духу.

Часовщик полез под верстак, достал маленькую жестяную коробочку из-под монпансье, вынул оттуда щепотку нюхательного табака, сунул в ноздрю и громко, с наслаждением чихнул в клетчатый платок.

— Кто приходил… Если бы я знал их фамилии, я бы спал спокойнее. Вчера вечером приехали двое. Вошли прямо сюда, когда стемнело. Сапоги яловые, генеральской чистки, шинели из тонкого драпа, а погоны срезаны под корень — только следы от ниток на плечах темнеют. Вели себя не как воры. Вор заходит тихо, смотрит по углам, торгуется за каждую десятку. А эти… эти вошли, как хозяева. Дверь ногой, кобуру на стол — бам! И выкладывают товар.

— Табакерку? — быстро спросил Платонов.

— Ее самую, — старик скорбно покачал головой. — Работа Жан-Пьера Адора или раннего Позье, чистейшее золото семьдесят второй пробы, гильошированная эмаль по лазури и портрет матушки Екатерины. А на замке — алмаз чистой воды карат на пятнадцать, якутской огранки. Я таких вещей тридцать лет в руках не держал, со времен петроградского разорения.

— И что они хотели?

— Они хотели сбыть ее сию секунду. Не за рубли — рубли им даром не нужны, они с этих денег смеялись. Им нужно было чистое червонное золото в слитках или валюта. Американские доллары, швейцарские франки, на худой конец — английские фунты. Причем без всякого торга. Назвали сумму, от которой у наркома финансов волосы дыбом встали бы, и дали мне срок до полуночи. Сказали: «Не найдешь каналы за границу, старик, сгоришь вместе со своими часиками прямо в этой норе».

Грач подошел ближе, прислонившись к верстаку:

— Ты им камень-то вернул, дед? Или припрятал в подполье?

— Я похож на умалишенного, капитан? — с искренним ужасом вскинул руки Моисей. — Оставить у себя такую улику, когда по городу рыщет убойный отдел? Они забрали табакерку обратно. Но перед тем как уйти, тот, что постарше — сутулый такой, с оспинами на щеках и волчьим взглядом, — проговорился. Он думал, я глухой от тиканья маятников, а я каждое слово ловлю, как струну.

— О чем говорил? — Алексей почувствовал, как в груди снова туго натянулся нерв.

— Он говорил второму: «Надо скидывать шведские запасы и рвать когти к Киевскому вокзалу. Шеф нервничает, эшелон из Бреслау уже разгружают на запасных путях в Подлипках, если контрразведка накроет базу снабжения — нас всех к стенке приставят без суда».

В лавке стало так тихо, что звон ходиков показался пулеметной дробью.

Бреслау. Подлипки. База снабжения.

Кусочки кровавой мозаики начали складываться в единое чудовищное полотно. В Москве действовала не просто шайка уголовников. Это была законспирированная организация армейских тыловиков и офицеров комендатур, которые с сорок пятого года методично грабили военные эшелоны с трофеями, вывозили сокровища под видом казенных грузов военведа и теперь, почуяв близкую чистку, лихорадочно превращали старинные ценности в валюту и золото для побега.

— А насчет других покупок что? — нажимом спросил Платонов. — Вы говорили на толкучке, что они скупают металл килограммами.

— Скупают, — подтвердил старик, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Последние две недели по всей Сухаревке и Марьиной Роще рыщут их перекупщики. Берут лом золота, зубные коронки, разбитые оправы, слитки заводские с электролизных заводов — все, что можно переплавить в глухие бруски без клейм. Скупают пудами, платят новенькими пачками гознаковских купюр. Такое ощущение, старлей, будто они строят золотой ковчег и собираются уплыть на нем за тридевять земель.

— Фамилии, клички, приметы старшего? — потребовал Алексей.

— Фамилий не называли, — Рабинович развел сухими ладонями. — Но сутулый дважды назвал напарника по воинскому званию: «капитан Ванин». Сказал: «Ты, Ванин, меньше дергайся, Платонов в Москве, никуда он от нас не денется, за ним уже приглядывают».

Алексей медленно выдохнул. Земля под ногами качнулась, но лицо сыщика осталось неподвижной маской из серого камня. Грач удивленно вскинул брови, покосившись на напарника:

— Платонов? Леха, ты слышал? Твоя фамилия прозвучала! Они про тебя толковали, черти полосатые!

— Слышал, Костя, — глухо отозвался Алексей, поднимаясь с табурета и надвигая кепку на лоб. — Не глухой.

Сыщик повернулся к старому часовщику и положил на верстак тяжелую ладонь:

— Спасибо за работу, Моисей Абрамович. Запритесь на все засовы, Федю с крыльца не убирайте. Если эти волки появятся снова — не спорьте, тяните время и сразу шлите весточку на Петровку через дежурного аптекаря на Колхозной. Скажете: для майора Крида. Поняли?

— Дай вам бог здоровья, старший лейтенант, — тихо прошелестел старик, снова натягивая лупу на глаз. — И будьте осторожны. Тот, кто охотится на волков, часто сам не замечает, как вокруг него смыкается загон.

Они вышли из душной лавки в серый, промозглый сухаревский день. Ветер рвал дым из кирпичных труб, галдящая толпа барахолки все так же перекатывалась между прилавками, а у Платонова в висках набатом стучало одно-единственное имя:

Капитан Ванин.

Тот самый соучастник из комендантской роты под Бреслау, чье имя стояло в сафьяновом блокноте за плинтусом. Человек, который шесть лет назад закапывал в подвале кирхи сундуки с награбленным золотом.

— Ну и дела, командир… — Грач ошарашенно крутил головой, придерживая полушубок. — Откуда эти тыловые крысы тебя знают? Ты же с пехотой от самой границы топал!

— На фронте, Костя, много дорог перекрещивалось, — бросил Алексей, шагая к выходу из переулка. — Разберемся. Пошли к трамваю, надо доложить Кри…

— Леха! — внезапно перебил его резкий, хриплый окрик из-за угла дощатого склада. — Платонов, сукин сын, ты ли это⁈

Алексей замер на обледенелой тропинке. Рука в кармане сама собой легла на ребристую рукоять нагана, палец взвел курок до сухого металлического щелчка.

Из тени заснеженных бревен, покачиваясь на негнущихся ногах, навстречу сыщикам шагнул коренастый офицер в расстегнутой шинели с капитанскими погонами военной комендатуры. На помятом, небритом лице военного блуждала пьяная, злая и одновременно безумно радостная ухмылка.

Настоящий Платонов знал этого человека с сорок второго года.

Но для Платонова из двадцать первого века перед ним стоял призрак из чужого, смертельно опасного прошлого.

Пьяная ухмылка на лице офицера застыла, стоило ему встретиться взглядом с Платоновым. Капитан покачнулся, ухватившись рукавицей за обледенелый край штабеля, и окинул фигуру Алексея мутным, колючим взглядом с головы до начищенных сапог.

Шинель на комендаче была знатная, из плотного генеральского сукна, но полы снизу заляпаны желтой глиной товарных тупиков, а одна форменная пуговица с гербом болталась на белой нитке. От военного за три шага шибало ядреным перегаром дешевой «султыги» пополам с запахом солдатского мыла и лежалой махорки.

— Платонов… — сипло, с нажимом повторил капитан, и рука его под шинелью чуть заметно дернулась к правому бедру. — А я гляжу со спины — вроде ты, а вроде и барин какой городской. На Петровке, говорят, в чины вышел? Звездочки новые обмываешь, пока старые кореша по углам мыкаются?

Грач среагировал мгновенно, как обученный волкодав. Капитан МУРа шагнул вперед, загораживая напарника левым плечом, а правая ладонь под полушубком легла на взведенный курок нагана:

— А ты кто такой будешь, служивый, чтоб офицеру милиции на улице тыкать? А ну, отойди от штабеля, ладони покажи и документы на бочку!

Платонов понял: еще полсекунды — и начнется стрельба. Если Громов сейчас повяжет Ванина и потащит в райотдел, наружу всплывет такое, от чего вся петровская группа Крида пойдет под суд трибунала в двадцать четыре часа. Нужно было резать узел на корню, пока Костя не учуял смертоносный дух польского золота.

Алексей жестко перехватил Грача за предплечье, отвел на полшага назад и сделал шаг навстречу офицеру, растягивая губы в широкой, чуть усталой фронтовой усмешке:

— Отставить, Костя. Свой это. Однополчанин. Николай Ванин, капитан комендатуры. Мы с сорок второго под Ржевом вместе в одной траншее вшей кормили.

Ванин прищурился, в мутных зрачках мелькнуло удивление, смешанное с лихорадочным подозрением. Он явно ждал другой реакции — страха, попытки выхватить оружие или бегства. А Платонов тем временем шагнул вплотную, обнял офицера за плечи здоровой правой рукой, крепко встряхнув, и тихо, одними губами выдохнул ему прямо в ухо:

— Ты совсем с катушек съехал, Коля? Посреди бела дня у шалмана горлом брать? Чекистов вокруг мало, решил сам петлю на шею накинуть?

Капитан напрягся, мышцы под сукном шинели одеревенели, но затем плечи его чуть обмякли, и он хрипло, надтреснуто хохотнул, хлопнув Платонова по спине:

— Живой, сукин кот… А мне сороки на хвосте принесли, будто тебя в сорок седьмом под Минском партизаны лесные положили. Значит, брешут злые языки!

Платонов повернулся к Громову. Грач стоял на тропинке, насупившись, как сыч; здоровый глаз капитана сверлил комендача с откровенной неприязнью, а нос под пластырем дергался от табачной вони:

— Костя, дуй на Петровку, — быстро, ровным командирским тоном распорядился Алексей. — Доложи Криду про часовую лавку и про наметку на товарную станцию в Подлипках. Скажи, я задержусь на полчаса. Встретил земляка, надо перетереть за гарнизонные дела. Он в комендатуре сидит, может подсказать, какие литеры эшелонов на Ярославском направлении шли за декаду.

Громов сплюнул под ноги в снег, смерил Ванина долгим, тяжелым взглядом опера и покачал головой:

— Смотри, Леха. Время сейчас не для свадебных воспоминаний. Полковник Дронов с нас стружку снимает за каждую минуту. Если через час в управлении не объявишься — сам Криду доложу, что тебя пригородные собутыльники в полон взяли.

— Не учи ученого, капитан. Дуй давай.

Костя еще секунду помедлил, затем круто развернулся на подбитых каблуках и зашагал к воротам рынка, растворяясь в галдящей базарной толпе.

Едва фигура Громова скрылась за углом дощатого пакгауза, добродушное выражение мгновенно слетело с лица Ванина. Офицер отступил на шаг, рука его снова ушла в глубокий прорезной карман шинели, нащупывая тяжелый металл:

— Ловко ты его спровадил, старлей. Видать, научился в своем розыске зубы заговаривать. Только меня на мякине не проведешь. Пошли, Леха. Тут за углом, у Сухаревской башни, шалман есть подвальный, «Голубок» называется. Там не дует, и уши лишние не греются. Разговор к тебе имеется. На миллион советских рублей и на пять расстрельных статей.

— Пошли, — спокойно отозвался Платонов, поправляя воротник. — Пивка холодного выпьем. Горло пересохло.

Подвальная пивная на углу Спасской улицы встретила их сырым подвальным жаром, густым сизым маревом самосада и тяжелым духом прокисшего жигулевского пива, замешанного на запахе соленой трески и прелой овчины.

В полутемном зале с низкими кирпичными сводами стоял несмолкаемый гул: звенели граненые пол-литровые кружки с тяжелым толстым дном, визгливо ругалась буфетчица в засаленном белом чепце, а в углу безногий гармонист на самодельной каталке наяривал глухую, заунывную солдатскую песню про сопки Маньчжурии. За высокими круглыми столиками без стульев — «стояками», обитыми по краям полосовым цинком, — теснились мужики в ватниках, демобилизованные солдаты с орденскими планками на выцветших гимнастерках и сухаревские перекупщики в каракулевых треухах.

Ванин протолкался к стойке, швырнул на мокрое дерево две хрустящие десятирублевки:

— Маня, четыре кружки ячменного и пару вобл посуше. Да поживее шевели подолом, не на партсобрании сидишь!

Буфетчица сноровисто загребла деньги под кассу, нацедила из медного крана мутной, пенящейся жидкости в четыре тяжелые стеклянные кружки и швырнула на цинковый поднос две серые, дубовые рыбины, покрытые крупной соляной коркой.

Офицер подхватил кружки, кивнул Платонову и прошел в самый дальний угол подвала, где за массивным кирпичным столбом прятался узкий закуток, освещенный лишь коптящей карбидной лампой.

Ванин с грохотом опустил посуду на жесть стола, задвинул одну кружку Алексею, а вторую поднял и одним длинным, жадным глотком осушил наполовину, утерев пену с прокуренных усов рукавом шинели.

Затем капитан оперся обеими руками о край столика, подался вперед и вперился в Платонова глазами, в которых плескался бешеный, лихорадочный огонь:

— Ну, здравствуй, Леша. Шесть годков не виделись. А ты почти не изменился. Разве что шрам на виске прибавился да взгляд стал… как у особиста перед расстрельным рвом. Ты чего молчишь? Не рад встрече с фронтовым корешем?

Алексей медленно взял свою кружку здоровой правой рукой. Левая рука на перевязи ныла под свитером, напоминая о швах, но разум работал четко, как хронометр.

Перед ним сидел смертельно опасный человек. Человек, который шесть лет назад делил награбленное золото под Бреслау, убивал старшину Зубова и теперь пришел за своей долей. Но главное — Ванин знал подлинного Платонова. Он знал каждую его повадку, каждый окопный эпизод с сорок второго года. Малейшая ошибка в именах, деталях или фронтовых кличках — и капитан поймет, что перед ним чужак.

— От таких встреч, Коля, обычно голова кругом идет, — Платонов отпил глоток холодного, горького пива, поставил кружку на цинк и посмотрел офицеру прямо в переносицу. — Особенно когда перед этим в почтовом ящике немецкие газетки с угрозами находишь. Твоих рук дело, капитан?

Ванин криво осклабился, обнажив желтые, прокуренные зубы:

— А ты думал, я тебе поздравительную открытку к Седьмому ноября пришлю с гербом Союза ССР? Я тебя, Платонов, три месяца по всей Москве вынюхивал. Думал, ты после госпиталя на золотых приисках в Магадане греешься, а ты в ментовку подался, закон блюдешь. Только вот память у тебя, гляжу, короткая стала. Про Бреслау забыл? Про подвалы кирхи забыл?

— Я ничего не забыл, Ванин, — ровным, почти ледяным тоном произнес Алексей, не отводя взгляда. — Я каждую ночь ту кирху вижу. И Колесникова с пробитой головой вижу. И то, как ты ящики ломом вскрывал, пока саперы по улице шли.

Капитан на секунду замер. Взгляд его дернулся, он схватил сухую воблу за хвост и с остервенением приложил ее об угол цинкового стола — раз, другой, сбивая чешую и сухую соль:

— Колесникова он вспомнил… Святым прикинулся, старлей? А под Сандомиром кто святым был? Помнишь, как Вислу форсировали в августе сорок четвертого? Когда понтонный батальон на середине реки расколотило к чертовой матери, и мы на плацдарме втроем трое суток в воронке сидели?

У Платонова внутри все натянулось в тугую струну.

Вот она — проверка на вшивость. Ванин проверял его. Проверял ту самую фронтовую память, которой у опера из двадцать первого века не было в помине. Лишь скупые строчки из служебной карточки МУРа: «Участвовал в боях на Сандомирском плацдарме, 1-й Украинский фронт, легко ранен, награжден орденом Красной Звезды».

Никаких имен. Никаких фамилий комбатов.

Алексей медленно пододвинул к себе кружку, взял щепотку соли с тарелки, высыпал прямо в пену и тихо, с глухой яростью усмехнулся:

— Ты мне, Коля, экзамен решил устроить? Думаешь, я память на шнапс выменял? Сандомир он вспомнил… А как вода в Висле от солярки и крови горела, не вспомнил? Когда «юнкерсы» заходили по головам каждые десять минут, а у нас на троих оставался один пулемет Дегтярева с перекошенным диском и полторы гранаты-лимонки? Когда комбат твой в глине захлебнулся, а мы с тобой саперными лопатками немецких автоматчиков в траншее глушили, потому что патроны кончились? Забыл, как ты тогда выл и маму звал, когда минометка рядом легла⁈

Ванин вздрогнул, будто его хлестнули мокрым брезентовым ремнем по лицу. Челюсть его отвисла, пальцы выпустили растерзанную рыбу, а в глазах вместо подозрения вспыхнула дикая, застарелая солдатская тоска.

Удар наотмашь сработал безотказно. Алексей бил не по фактам — он бил по универсальной правде любой фронтовой мясорубки, по тому общему аду переправы, который был одинаков для всех, кто чудом выкарабкался из днепровских и вислинских бродов.

— Ладно… ладно, Леха, — сдавленно прохрипел капитан, судорожно хватая свою кружку и допивая остатки теплой мути. — Не кипятись. Вижу, помнишь. Такое и через сорок лет не забудешь, будь оно трижды проклято. Ты прости меня, черта старого… Нервы ни к черту стали. Вокруг волки одни, Леха. Настоящие волки с генеральскими лампасами.

Офицер тяжело опустился на табурет, подвинул кружки ближе, чтобы загородиться от зала, и заговорил совсем тихо, наклонившись к самому уху Платонова:

— Слушай сюда, старлей. Шутки кончились. Дело дрянь. Помнишь, как мы в мае сорок пятого ящики прятали? Ты забрал второй ключ от подвала, а первый у меня остался. Мы думали — переждем, пока демобилизация схлынет, и заберем свое.

Ванин нервно оглянулся на проходящего мимо пьяного матроса, выждал секунду и впился пальцами в рукав Платонова:

— Так вот, Леха… Нет больше того тайника. В сорок седьмом году туда зашли другие люди. Серьезные люди из Главснаба и комендатуры группы войск. Они перехватили тот эшелон из Кенигсберга, погрузили сундуки в казенные вагоны с маркировкой наркомата путей сообщения и вывезли сюда, в Москву. Все до единого золотого слитка!

Платонов медленно поставил кружку на стол, чувствуя, как пазл начинает складываться в единую смертоносную картину:

— Кто вывез, Ванин? Называй фамилии.

— Заместитель начальника Главснаба Ильин, — прошептал капитан, и губы его задрожали от бессильной ярости. — Тот самый, что в войну трофейными складами в Силезии заведовал. Он подмял под себя всю верхушку. Они в Подлипках, на товарной станции, устроили перевалочную базу. Скупают лом, переплавляют церковное серебро и через дипкурьеров гонят за бугор. А нас с тобой, Леха, решили под корень пустить. Зубова они в Лигнице положили, Седых в Ростове под поезд толкнули в прошлом месяце. Теперь за нами пришли.

Ванин полез за пазуху шинели, достал помятую багажную квитанцию и на секунду показал Платонову:

— Я у них из-под носа часть шведской коллекции увел. Ту самую екатерининскую табакерку и ордена с Малой Бронной. Спрятал в надежном месте. За мной хвост висит со вчерашней ночи, мне до утра не дожить, если из города не рвану. Отдай ключ, Леха! Отдай ключ от польского сейфа, у меня есть выход на польскую границу через знакомых контрабандистов! Заберем остатки золота и уйдем на Запад, к американцам!

Платонов смотрел на перекошенное, потное лицо капитана, и внутри поднималась холодная, беспощадная волна. Перед ним сидел не просто боевой товарищ, запутавшийся в грехах молодости. Перед ним был загнанный в угол зверь, готовый продать родину, сослуживцев и собственную душу за кусок краденого императорского золота.

— Ключ в надежном месте, Ванин, — негромко, веско произнес Алексей. — Дома лежит. За плинтусом.

— В Казенном переулке⁈ — глаза капитана хищно блеснули.

— Там, — кивнул сыщик. — Только сейчас туда соваться нельзя. Там засада может быть. Встретимся в полночь на путях товарной станции в Подлипках, у третьего тупика. Я принесу ключ, а ты покажешь мне склады Ильина. Идет?

Ванин тяжело вздохнул, вытер мокрый лоб рукавицей и с силой сжал руку Платонова:

— Идет, Леха. В полночь. Только не вздумай ментов с собой притащить. Если увижу хоть одну фуражку — пущу пулю в лоб, а бумаги сдам чекистам. Пропадем оба.

Офицер залпом допил последнюю кружку, надвинул шапку на глаза и, не прощаясь, быстро выскользнул из подвала в серый морозный день.

Платонов посидел за столом еще пару минут, глядя на остывающую пену в стекле. Затем достал из кармана мятный леденец, бросил в рот и медленно поднялся.

Игра пошла в открытую. И если он хотел опередить синдикат мародёров, ему нужно было срочно проверить свою комнату в Казенном переулке ещё раз или два на всякий случай для гарантии. Интуиция подсказывала сыщику: Ванин был не единственным, кто знал этот адрес.