В свой последний рабочий день я закрыл квартал за семь минут до дедлайна и за секунд тридцать до того, как меня сбил курьер на электросамокате.

Что интересно — отчёт ушёл клиенту вовремя.

Я лежал на асфальте проспекта Сахарова, смотрел в небо цвета мокрого асфальта и думал не о жене (её не было), не о детях (их тоже не было) и не о маме (она бы расстроилась, но потом успокоилась — мама у меня практичная).

Я думал о том, что в графе «прочие расходы» по проекту «Союзагро» я ошибся. На двадцать три тысячи рублей.

Двадцать три тысячи. На фоне баланса в восемьсот миллионов это была пыль. Но я-то знал. И умирать с этим знанием было чертовски обидно.

Где-то рядом причитал курьер. Я различал слова «сука», «штраф» и «не виноват». Кажется, именно в такой последовательности и с разной интонацией.

— Документы есть? — спросил подбежавший прохожий.

Я попытался сказать «в портфеле», но изо рта пошла кровь, и получилось булькающее что то вроде «вотфле».

Темнело очень быстро.

Я успел подумать, что бухгалтер из меня в следующей жизни выйдет лучше. Главное — не попасть туда, где нет двойной записи. Потому что мир, где нет двойной записи — это и есть ад.

* * *

Ада не было. Был писк.

Ровный, монотонный, на одной ноте — ровно такой, какой издаёт кардиомонитор в кино, когда герой вроде ещё жив, но сценарист уже подумывает, не пора ли его прикончить.

Я с трудом разлепил глаза.

Белый потолок. Грязно-белый, если честно: с подтёками и выразительной трещиной в форме вопросительного знака. Тело ныло, шея затекла. Я пялился на этот вопросительный знак очень долго, прежде чем до меня дошло, что я вообще-то могу повернуть голову и осмотреться.

Так, похоже на больничную палату. Двухместную. Соседняя койка слева от меня пустовала. В бледную кожу на сгибе моей правой руки был воткнут катетер, а на левом запястье болтался пластиковый браслет с надписью: «Воронцов А.С., 2003 г.р., 92 кг».

Девяносто два килограмма?

Я отродясь столько не весил. Мой исторический максимум — восемьдесят два, и то восемь из них приходились на тоску.

Я приподнял одеяло и заглянул под него. Обнаружилось чужое тело. Длинное, тяжёлое и, судя по наличию нужных причиндалов, мужское. Уф-ф… Ну, хоть без радикальных сюрпризов, а то любят в фильмах героев в женщин переселять. Хоть в этом повезло. Я попробовал пошевелить пальцами правой ноги. Получилось, но как-то вяло — будто нейроимпульсы добирались до них через Тмутаракань.

— О, — раздался голос от двери. — Неужто очнулись?

В палату вошла медсестра. Это была умудрённая опытом женщина лет сорока с тем самым скучающим лицом профессионала, который видел слишком много чудес, чтобы удивляться ещё одному.

— Воронцов… Арсений, вы меня слышите? Кивните, если да.

Я кивнул.

— Можете назвать своё имя?

Я отлично помнил, что меня сбил самокатчик на Сахарова. Помнил злополучный отчёт «Союзагро». Помнил даже, как мама готовит сырники — вечно кладёт этот проклятый изюм, хотя я сотню раз просил так не делать. А вот новое имя… хоть убейте.

Своё старое имя, из той жизни, я знал прекрасно. Только вот «той жизни» здесь, очевидно, больше не было. Зато был браслет «Воронцов А.С.», чужая туша весом под сотню и философская трещина на потолке.

— Воды… — прохрипел я чужим, пугающе басовитым голосом.

Медсестра открутила крышку на ПЭТ-бутылке с тумбочки и подала мне. Я жадно сделал два больших глотка.

— Не торопитесь, — осадила она, косясь на монитор, и нажала кнопку вызова на стене. — После того, что вы пережили, это нормально. Сейчас врач подойдёт, я вызвала.

— Сколько… — сглотнув боль в горле, выдавил я. — Сколько я тут?

— Да уж примерно месяца четыре, — она заботливо поправила одеяло. — Можно сказать, рекорд отделения. На вас тут все ставки делали.

— Какие ставки?

— Что не очнётесь.

Она произнесла это буднично, как прогноз погоды. Похоже, тотализатор на коматозников в этой богадельне был в порядке вещей.

— А я, назло всем игрокам, очнулся.

— Ага, — медсестра слабо улыбнулась. — Ну и хорошо. Только вот адвокат ваш расстроится.

— Чей?

— Ну, может, и не ваш. Какой-то тип. Приходил сюда, сидел у койки и зачем-то вслух зачитывал вам бумаги. Странный мужик… будто ждал, что вы в коме ему подпись поставите. — Она пожала плечами. — Ходит как по часам, каждую неделю по средам. А сегодня как раз среда. Появится ровно в четыре.

Я попытался сглотнуть. В этот раз получилось не сразу.

— А сейчас который час?

— Половина третьего.

Полтора часа до визита адвоката, который читает договоры человеку в коме.

Что ж, просто превосходное начало новой жизни.