На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле

Тони открыл глаз на двадцать второй день.

Гарри в этот момент мыл чашку. Услышал — Тони шевельнулся под пледом. Бросил тряпку. Подошёл. Тони лежал, смотрел в потолок. Один глаз — нормальный, тёмный, тот самый. Второй — затянут плёнкой, видно плохо. Это было ожидаемо. Магия Гарри не лечила глаза. Магия Гарри лечила то, что под кожей.

Тони на него моргнул.

— Бариста, — сказал он. Хрипло, низко. Голос пять недель не работал.

— Тони.

— Это нормально, что я не чувствую правую руку?

— Это нормально. Ее нет.

Тони молчал. Думал. Закрыл глаз. Открыл.

— Я жив?

— Жив.

— Это была — магия?

— Это была… — Гарри улыбнулся. — Кофейная атмосфера.

Тони хмыкнул. Тихо, болезненно. Но хмыкнул.

— Гарри.

— Да?

— Спасибо.

Гарри сел рядом на табурет. На колени взял левую руку Тони, единственную. Большим пальцем массировал запястье.

Сидели так минут тридцать. Тони иногда открывал глаз, смотрел на Гарри, закрывал. Гарри ничего не говорил. Хедвиг сидела на спинке стула и не сводила с Тони взгляда.

В какой-то момент Тони шепнул:

— Как Морган?

— Жива. Здорова. С Пеппер. В коттедже у озера.

— Они меня хоронят?

— Они тебя ищут. Пеппер не позволила похорон без тела.

— Сколько прошло?

— Двадцать два дня.

Тони закрыл глаз. Долго молчал. Слеза пошла по щеке — Гарри её не сметал, не комментировал. Это была не его слеза, и он не имел права её трогать.

— Гарри.

— Да?

— Я не хочу, чтобы они узнали сразу.

— Я знаю.

— Я не готов.

— Я знаю. Спи. Завтра — ещё.

Тони уснул.

* * *

Следующие восемь дней были как медленное возвращение из-под воды. Тони просыпался — на час, потом на два, потом на четыре. Каша становилась супом, суп — нормальной едой. Он пробовал сесть на третий день — Гарри ему помог. Сидел минут пять, потом лежал ещё двое суток. На пятый день встал. Дошёл до табурета. Сел. Просидел двадцать минут. Лёг обратно. Через неделю мог пройти от дивана до подсобной двери — это были четыре метра. На восьмой день он попросил у Гарри зеркало.

Гарри подумал. Принёс.

Тони посмотрел.

Долго.

Положил зеркало на колени, лицом вниз.

— Гарри.

— Да.

— Лицо ты сможешь?

— Смогу.

— А руку?

— Руку — нет. Это не моя школа. Это уже железо. У тебя есть Брюс. Брюс соберёт.

— Хорошо.

— Когда будешь готов сказать, кто ты — Брюс соберёт за неделю. У него есть техника, я знаю.

— Откуда знаешь?

— Я знаю, у кого что есть. Это часть работы бариста.

Тони хмыкнул второй раз за месяц. Сильнее.

— Гарри.

— Да?

— Когда я смогу выйти?

Гарри посмотрел на него.

— Когда захочешь.

Тони закрыл глаза. Сидел минут пять. Потом открыл.

— В воскресенье.

— Хорошо. Я отправлю письма.

* * *

В четверг Гарри сел за стойку, достал стопку чистой бумаги и старую перьевую ручку. Чернила тёмно-синие, английские, которые продаются только в одной лавке в Лондоне. Гарри не писал ручкой уже три года: обычно записки и заказы шли карандашом. Но это были не записки.

Он написал двенадцать писем. Каждое — короткое. Каждое — от руки. Без обратного адреса, потому что обратный адрес был и так известен.

Стиву Роджерсу.

Брюсу Бэннеру.

Тору Одинсону, до востребования, Тёнсберг.

Брунхильде, до востребования, там же.

Сэму Уилсону.

Джеймсу Барнсу.

Стивену Стрэнджу, в Камар-Тадж, через колдовскую почту.

Клинту Бартону, в ферму в Айове.

Питеру Паркеру, в Куинс, в школу, до востребования у одного учителя.

Питеру Квиллу, на корабль «Милано», через асгардский передатчик, который ему подключил Брюс ещё два года назад.

Пеппер Поттс, в коттедж у озера. Это было самое короткое письмо. Три строки.

Морган Старк, той же дорогой. Это была картинка. Гарри нарисовал на бумаге маленького олимпийского мишку с медалью на шее. Подписал: «Для Морган. От Гарри-бариста. В воскресенье».

Все письма он сложил в маленькую кожаную сумку.

Он позвал Хедвиг. Хедвиг прилетела из подсобки. Она села на стойку. Гарри показал ей сумку. Хедвиг наклонила голову.

— Письма. По адресу. Тех, кто далеко — через посредников. Я тебе нарисовал маршрут.

Гарри положил перед ней лист с маршрутом. Хедвиг прочитала, она умела читать, Гарри её этому научил в пятом году её жизни. Кивнула.

— Возвращайся к воскресенью.

Хедвиг ухнула. Это значило «успею».

Гарри привязал сумку к её лапе — она была лёгкая, специально подобранная. Открыл окно. Хедвиг вылетела. Гарри стоял у окна и смотрел, как она набирает высоту: белая точка над крышами, потом тёмная точка на фоне неба, потом точка совсем. Бруклин её принял и отпустил.

Гарри закрыл окно. Пошёл в подсобку. Тони сидел на диване. Он сегодня сидел уже два часа подряд, что было новым рекордом.

— Послал?

— Послал.

— Сколько до воскресенья?

— Три дня.

— Я успею встать на ноги?

— Если будешь стараться — да.

— Ох…

* * *

Воскресенье пришло.

Гарри открыл кафе в восемь утра, как в любой будний день. Это был первый раз за шесть лет, что он открыл кафе в воскресенье. Колокольчик звякнул, Гарри услышал его и сам, и обереги его услышали тоже, и обереги были удивлены: воскресенье — это была одна из констант здания, и сегодня константа сдвинулась. Стены кафе слегка зашумели от удивления и затихли. Они уважали хозяина.

Гарри написал на доске мелом новую цену: «Эспрессо — 4.00». Это была разница в двадцать пять центов с прошлого года — традиционный шаг. Но в этом году Гарри решил поднять не в январе, а сегодня. Это было символично.

Двадцать пять центов в банку. Тихое «дзинь».

Маргарет с бабушкой не пришли — Гарри их не звал. Сегодня было не их утро. Майкл с круассаном тоже не пришёл.

В девять сорок две колокольчик звякнул в первый раз.

Зашёл Стив.

Он держал в руках конверт. Тот самый: с пустым листом, который Гарри отправил ему месяц назад. Конверт был помят, но цел. Стив держал его, как держат свидетельство.

— Гарри.

— Стив.

— Я получил вчера твоё письмо.

— Я знаю.

— Я пришел.

— Проходи.

Стив подошёл к стойке. Положил конверт на дерево. Гарри его забрал, спрятал под стойку. Стив сел на свой второй табурет.

— Чёрный, — сказал он. И добавил: — Сегодня в чашке.

— Сегодня в чашке.

Гарри начал варить.

В девять сорок девять колокольчик звякнул во второй раз. Зашёл Брюс — большой, в твидовом пиджаке, в очках, с букетом каких-то простых полевых цветов в руках. Он положил букет на стойку молча. Гарри его взял, поставил в большой стакан с водой. Брюс сел за дубовый стол, тот же, что и в прошлый раз.

В девять пятьдесят пять — Сэм. С крыльями за спиной. Гарри: «Снимай». Сэм снял. Прислонил к стойке. Сел рядом со Стивом.

В десять ноль две — Баки. Молча. Сел напротив Сэма. Гарри ему сразу налил воды, без вопроса, потому что Баки воду любил больше кофе.

В десять пятнадцать — Стрэндж. Через дверь, как все. Не через портал. Гарри это оценил: Стрэндж пришёл с уважением.

В десять восемнадцать — Клинт. С двумя потухшими глазами, в которых не было того, что в них раньше было. Сел в углу, не сразу. Стиву кивнул. Стив кивнул в ответ. Это всё, что они сказали друг другу за следующий час.

В десять двадцать четыре — Питер Паркер. Шестнадцать ему было, шестнадцать и осталось — за время в пыли он не постарел ни на день.

Питер сел за дубовый стол к Брюсу. Брюс ему улыбнулся. Питер тоже.

В десять двадцать девять — Тор. С Брунхильдой. Тор был чуть худее, чем в прошлый раз, но не сильно. Зато глаза у него глаза были другие. Не потускневшие. Усталые, но горящие. Тор сел на свой большой укреплённый табурет у стойки. Брунхильда — рядом.

В десять тридцать одну — Стражи. Шумно. Колокольчик звякнул несколько раз подряд. Дракс — три метра, в татуировках. Ракета — на стойку. Грут — подросток-дерево, всё такой же сумрачный. Мантис — антенны светились. Питер Квилл — в кожаной куртке.

Квилл подошёл к Гарри. Долго смотрел.

— Бариста.

— Питер.

— Гамора. Той, прошлой. Её нет.

— Я знаю.

— Та, новая. Из две тысячи четырнадцатого. Она была. Я с ней… мы потеряли друг друга.

— Я знаю.

— Чашка её на полке стоит?

— Стоит. Обе.

— Хорошо.

Квилл сел. Гарри ему налил какао без вопроса. Квилл сделал глоток. Поставил чашку. Посмотрел в неё, как смотрят в колодец.

В десять тридцать восемь — Пеппер. С Морган.

Колокольчик звякнул в одиннадцатый раз.

Пеппер была в чёрном платье — почти, но не совсем, траурное. Морган — в красном комбинезоне со звёздами. На лице у Пеппер не было ничего, кроме того, что она держит лицо, и держит долго, и это начинает её ломать. Морган подняла на маму глаза, потом обвела зал, потом увидела Гарри.

— Здравствуй, дядя Гарри.

— Здравствуй, Морган.

— Я приду посмотреть Хедвиг.

— Давай чуть попозже. Она пока занята.

— Ой.

Пеппер села рядом с Морган за дубовый стол. Брюс ей кивнул. Питер — тоже. Пеппер слабо улыбнулась обоим. Морган забралась на стул сама, села серьёзно, сложила руки.

* * *

В кафе стало тихо.

Гарри обвёл их взглядом. Все были — кроме одной. Чашка Наташи в его груди отдавалась глухо, и Гарри это чувствовал, как чувствуют отсутствие зуба, языком, когда забывают, что зуба нет.

Он подошёл к Стиву.

— Стив.

— Да?

— Наташа.

Стив поднял глаза. В них было то, чего там не было раньше: не боль даже, а что-то старше боли.

— Камень Души, — сказал он тихо. — За камень нужно отдать жизнь. Она отдала.

Гарри постоял минуту. Кивнул.

— Я мог бы… — Гарри начал и остановился. Эта мысль билась у него в груди весь месяц, и он старался не думать о ней, потому что не хотел давать ей форму. Сейчас она вышла. — Я мог бы заложить ей больше. У неё на полке стояла чашка с двадцать четырьмя защитами. У Тони было двести девяносто семь. Если бы у неё было хоть сто — может быть…

Стив посмотрел на него, грустно.

— Гарри…Ее было не спасти. Даже с твоей магией.

Гарри молчал.

— Это не твоя вина.

— Я знаю. Это не утешает.

— Я знаю.

Они помолчали.

— Гарри.

— Да?

— Ты сделал всё, что мог.

— Я сделал всё, чему меня научили. Это — не то же самое.

— Не мучай себя.

Гарри посмотрел на Стива. У Стива было то лицо, которое Гарри в первый раз увидел шесть лет назад — лицо человека, который потерял своё время и продолжает жить. Сейчас на этом лице было ещё одно: то лицо, которое появляется у людей через много лет после первой потери. Лицо человека, который понял, что потеря — это не единичное событие, а длинный процесс, и он только в его начале.

Гарри похлопал Стива по плечу. Это было редко — Гарри редко прикасался к клиентам. Стив это принял.

* * *

Они сидели час и сорок минут.

Говорили — не часто, не быстро. Кто-то рассказывал — Брюс про работу со Стрэнджем, Сэм про то, как они с Баки разбираются со щитом, Тор про асгардских детей в Тёнсберге, Квилл про Гамору две тысячи четырнадцатого и про то, что её надо искать. Гарри подносил кофе, чай, какао для Морган, ничего для Стрэнджа — Стрэндж был на воздержании, не спрашивал. Хедвиг сидела на верхней полке у банки «На новые чашки» и наблюдала.

В одиннадцать сорок шесть Стив поднял глаза от своей пустой чашки и сказал — тихо, но так, чтобы слышали все:

— Я скажу одну вещь. Про Тони.

Все посмотрели на него.

— Тони про меня много раз говорил, что меня не было там, где было важно. Гражданская война. Соглашения. После Альтрона. Перед щелчком. Он мне это говорил, и я каждый раз с ним спорил. И каждый раз — внутри себя — знал, что он прав.

Он сделал паузу.

— Он был прав. Меня действительно не было там, где было важно. Я был — где-то ещё. И мне всю жизнь казалось, что я там, где должен быть, потому что я туда пришёл с щитом, в форме, в нужный момент. Но он был прав. Где было важно — был он. А я был — на параде. Я хочу, чтобы вы это услышали. Один раз. От меня. Здесь.

Пеппер сидела прямо. Морган посмотрела на маму, потом — на Стива.

— Дядя Стив.

— Да, Морган.

— Папа тоже не всегда был там, где нужно.

— Наверное, Морган.

— Папа говорил, что у каждого свои миссии.

— Папа был мудрый.

— Это так.

— Гарри.

— Да?

— Спасибо за то, что все мы здесь сегодня. Я не знаю, как тебе это пришло в голову — собрать нас в воскресенье в кафе. Но это правильно. Это — настоящее.

— Не за что.

Стив опустил голову. Посмотрел на свою пустую чашку. Поднял её. Гарри подошёл, налил ещё.

И в этот момент — Стив почувствовал руку на плече.

Лёгкую. Левую. Тяжелее, чем была раньше. Тоньше пальцы. Кожа другая. Чужая, как будто одолженная. Но прикосновение — то же.

Стив замер.

Не сразу повернулся.

Потому что часть его — большая часть, та часть, которая девяносто пять лет училась терять, — сразу узнала, кто это. И сразу же не позволила себе поверить, потому что верить такому, прежде чем оборачиваться, — это ошибка, за которую человек платит остатком жизни.

Он повернул голову. Медленно.

За его плечом стоял Тони.

В широком сером свитере. Рукав правой стороны заколот английской булавкой — потому что руки в этом рукаве не было. Лицо — почти прежнее. Один глаз ещё затянут плёнкой, но видит. Волосы поседели на правом виске. Худой. Бледный. Стоит на ногах сам.

Тони посмотрел на Стива. На стол. На всех остальных, которые уже подняли глаза, и у каждого на лице была одна и та же секунда — секунда непонимания, потом узнавания, потом ужаса (а вдруг призрак), потом — поверженного, абсолютного, обвальным водопадом — поверья.

Тони набрал воздух.

— Кэп.

Стив не мог говорить.

— Кэп, ты сейчас сказал что-то приличное обо мне в моём отсутствии. Я к такому не приучен. Дай минуту.

Тишина.

— Я был там, — сказал Тони. — Просто опоздал.

Тишина.

И потом — потом всё взорвалось.

Стив вскочил первый. Поравнялся с Тони — без слов — и обнял его за то, что осталось от правой стороны, очень осторожно, как обнимают раненого ребёнка. Брюс встал. Тоже подошёл. Не обнял — положил руку Тони на здоровое плечо и не убирал. Брюсу плакать было нельзя — он бы зеленел еще сильнее, — но из глаз у него всё равно потекло, и он этого, видимо, не заметил.

Тор закричал — громко, низко, тем самым голосом, который он шесть лет не использовал. «СТАРК!» — и это слово было одновременно радостью и упрёком, и Тор полез обнимать Тони, и Стив физически встал между ними, потому что Тор бы Тони сейчас сломал ребро. Тор это понял, остановился, обнял вместо Тони — Стива, мощно, сжимая. Стив сжал в ответ. Тор был тёплый.

Сэм улыбался во весь рот. Баки впервые за десять лет улыбнулся тоже — это было редкое явление, и Сэм его обнял за это.

Питер Паркер вскочил, замер, заплакал, сел обратно, снова вскочил. Не знал, как себя вести. Гарри ему кивнул — иди. Питер подбежал к Тони, обнял за пояс. Тони положил ему руку — единственную — на затылок. Не сказал ничего. Питер сказал «мистер Старк» — один раз, голосом мальчика, у которого вернулся отец.

Квилл хлопал по столу обеими ладонями и говорил «не может быть, не может быть, не может быть», как тот, кто заучил единственную фразу. Дракс кричал что-то на громкости, которая была громче нормы. Ракета изумлённо матерился. Грут сказал «Я есть Грут» — и в этот раз это означало что-то совершенно конкретное и положительное.

Стрэндж сидел молча. Смотрел на Гарри. У Стрэнджа на лице было выражение, которое Гарри узнал — выражение мага, который только что увидел магию, которую он не понимает, и решает, обижаться ему или восхищаться. Стрэндж выбрал восхищаться. Гарри ему кивнул. Стрэндж кивнул в ответ.

Морган — Морган посмотрела на отца спокойно, как будто этого ждала всё это время. Слезла со стула. Подошла. Тони присел перед ней на корточки. Поморщился — больно — но присел.

— Привет, — сказал он.

— Привет, папа.

— Я по тебе очень соскучился.

— Я знаю.

— Ты по мне?

Морган подумала.

— Да. Но я знала, что ты вернёшься.

Тони улыбнулся, а затем поднял глаза.

Пеппер стояла у стола, не двигаясь. Не подходила. У неё на лице ничего не было — это самое страшное, что бывает у Пеппер. Гарри это знал. Пеппер было слишком много, чтобы что-то одно. Она просто стояла. И смотрела.

Тони встал — медленно, с помощью Стива, который оказался рядом. Сделал три шага к Пеппер. Остановился. Посмотрел на неё.

— Прости, — сказал он. Просто. Без приукрашиваний. — Я не хотел.

Пеппер пошла к нему. Не побежала. Пошла. Дошла. Обняла его очень осторожно — левая сторона, неполный обхват — и закрыла глаза. Тони обнял её одной рукой.

Пеппер заплакала. Тихо, без звука. Только плечи у неё дрожали.

Тони ей в ухо сказал что-то совсем тихое, что Гарри уже не слышал. Пеппер кивнула. Кивнула ещё раз. Не разжала рук.

Морган стояла рядом и держала маму за подол. Это была её роль на сегодня.

* * *

Гарри стоял за стойкой. Протирал стакан.

Хедвиг тихо слетела с полки. Прошла по стойке — она умела ходить, в отличие от большинства сов, но делала это редко — и села Гарри на плечо. Он наклонил голову.

— Спасибо, — сказал он ей.

Хедвиг ухнула.

— Я знаю.

В зале — четырнадцать человек, не считая Гарри. Восемь столиков. Это было больше людей, чем кафе обычно вмещало, но сегодня люди не сидели по местам. Они стояли. Они обнимались. Они смеялись и плакали одновременно, как умеют только те, кто помнят, что плакать и смеяться — это один и тот же мускул.

Гарри смотрел на это и не двигался.

В банке на полке, рядом с банкой «На новые чашки», стояла маленькая жестяная коробка из-под печенья с олимпийским мишкой 1980 года. Гарри её сегодня утром открыл. Пепла внутри больше не было — он развеялся в тот день, когда вернулись все. Гарри её всё равно не выбросил. Он туда положил один маленький камень — гладкий, голубой, с рунической царапиной. Камень Брунхильды. На счастье. «Я тебя помню». Это была теперь основная функция коробки — помнить. Гарри туда будет складывать вещи, которые передадут ему те, кто потом будет уходить. Он не знал, что это будут за вещи. Он знал, что они будут.

Чашка Наташи стояла на полке. Маленькая, голубая, с тонкой ручкой. Пустая, чистая, мытая — Гарри её сегодня помыл, как всегда. Гарри её никогда не уберёт. Это было не обещание самому себе, это было решение, и Гарри решения не нарушал.

Он посмотрел на полку. Посчитал.

Двадцать восемь чашек. Все на своих местах. Одна — голубая — пустая навсегда. Двадцать семь — заполнятся снова.

Это была хорошая полка.

* * *

В подсобке — на старом раскладном диване с заменёнными пружинами — лежал плед. Лоскутный, тёплый. Гарри его утром не сворачивал, потому что Тони ещё мог захотеть прилечь.

Тони не лёг.

К двум часам дня Тони ушёл с Пеппер и Морган домой.

К трём — ушли все.

К четырём — Гарри сидел в подсобке один. Хедвиг на жёрдочке. Гречка остыла. Чашка чая, налитая утром, осталась стоять, нетронутая.

— Один человек говорил, — сказал Гарри сове, — «Если ты потратил всё, что копил, — значит, наступил тот момент, ради которого ты копил. Не плачь по запасу. Плачь, если бы запаса не хватило».

Хедвиг моргнула.

— Запаса хватило. Я плакать не буду.

Гарри потянулся, чуть зевнул.

— Завтра, — сказал он. — Понедельник. Открываем по обычной.

Хедвиг ухнула.

— Я знаю. Я устал.

Хедвиг наклонила голову, тронула клювом его щёку — это был её способ сказать то, что у людей называется «спокойной ночи».

Гарри закрыл глаза.

И впервые за месяц — заснул сидя, прямо у плиты, не доходя до кровати.

* * *

Снаружи, в Бруклине, темнело апрельское воскресенье.

В кафе — горела одна маленькая лампочка над стойкой.

Хедвиг не спала. Она ещё работала.

На бусти история завершена. Кому интересно — Ссылка в профиле