Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Колокольчик звякнул в шесть вечера.

Битва закончилась час назад. Портал закрылся, читаури попадали, как марионетки с обрезанными нитками. Город дымился. Сирены выли — пожарные, скорая, полиция, все сразу, в один протяжный вой, от которого хотелось закрыть окна и уши. Бруклин стоял — помятый, пыльный, испуганный, но целый. Квартал Гарри — особенно целый, по причинам, которых никто из соседей объяснить бы толком и не пытался.

Миссис Дженкинс ушла домой в пять. Карлос — раньше, побежал проверить общежитие. Туристы так и сидели, обнявшись, пока Гарри не вызвал им такси — откуда в Бруклине взялось такси через час после инопланетного вторжения, вопрос хороший, но Гарри умел находить вещи, когда нужно.

Осталась Макгонагалл. И тишина.

Гарри мыл чашки. Руками, под тёплой водой. Ритуал. Каждый вечер — одни и те же движения. Губка, вода, полотенце, полка. Тело помнило, голова могла думать о другом. О портале. О читаури на асфальте, которых он оглушил три часа назад, и которых, вероятно, уже забрал кто-то из служб. О зелёном гиганте на экране телефона Карлоса, который когда-то сидел за столиком у стены и ел гречневую кашу с маслом.

Колокольчик звякнул.

Гарри поднял голову.

В дверном проёме стоял человек.

Высокий, худой, чёрные волосы до плеч, слипшиеся, грязные, в пыли и чём-то, что могло быть кровью. Бледное лицо, тёмные глаза, выражение — загнанное, дикое, как у зверя, который бежал долго и забился в первую попавшуюся нору. Одежда — странная, тёмная, кожаная, разодранная на плече и на груди. Доспех? Что-то, что когда-то было доспехом.

Человек тяжело дышал. Одна рука прижата к рёбрам. Другая — вцепилась в дверной косяк, и пальцы побелели на костяшках.

Гарри посмотрел на него. Секунду. Две.

Он видел такие глаза. В зеркале, двадцать лет назад. В Хогвартсе, после битвы, когда всё закончилось и адреналин схлынул, и осталась только тишина, и тело, которое держалось на одном упрямстве. Глаза человека, который проиграл что-то важное — или выиграл, и победа оказалась хуже поражения.

— Открыто? — спросил человек. Голос — хриплый, надломленный. Акцент — странный. Ни британский, ни американский. Старый. Театральный.

— Открыто, — ответил Гарри. — Садитесь.

Человек отпустил косяк. Шагнул внутрь — одна нога, вторая. Его качнуло. Гарри шагнул из-за стойки, придержал за локоть — машинально, как придерживают пожилых гостей, которые оступились на пороге.

Локоть под его рукой был ледяным. Сквозь кожу доспеха — ледяным. Как камень зимой.

Человек сел за стойку. Тяжело, с выдохом, будто из него выпустили воздух. Положил руки на стойку — длинные, тонкие пальцы, ссадины на костяшках, грязь под ногтями. Посмотрел на Гарри.

— Чай или кофе? — спросил Гарри.

Человек моргнул. Медленно, как будто вопрос был на незнакомом языке.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Мне всё равно, кто вы, — ответил Гарри. — Мне важно: чай или кофе?

Пауза. Длинная. За окном завыла ещё одна сирена.

— Чай, — сказал человек.

Гарри заварил чай. Чёрный, крепкий, горячий. Поставил перед ним чашку.

Человек обхватил чашку обеими руками. Пальцы дрожали, мелко, едва заметно. Он поднёс чашку к губам и пил долго, медленно, глоток за глотком, с закрытыми глазами. На его лице — грязном, разбитом — проступило что-то похожее на удивление. Или на боль. С такими лицами сложно различить.

Макгонагалл сидела в своём углу. Спицы остановились. Она смотрела на гостя — прямо, открыто, и в её глазах Гарри увидел узнавание. Макгонагалл знала. Или догадывалась. Или чувствовала — так, как чувствуют старые волшебницы, пережившие две войны.

— Круассан? — спросил Гарри.

— Что?

— Круассан. Свежий. Утром пёк. У вас кровь на виске, и вы дрожите. Вам нужно поесть.

Человек посмотрел на него. Тёмные глаза, острые, злые, умные. Глаза того, кто привык читать ложь в чужих лицах и обычно находил. Он искал в лице Гарри подвох — ловушку, расчёт, узнавание, страх. Что-нибудь привычное. Что-нибудь, с чем можно работать.

Гарри стоял за стойкой и протирал стакан.

— Круассан — три доллара, — сказал он.

Человек рассмеялся. Коротко, сухо — как кашель. Рёбра отозвались болью, и он скривился.

— Ты странный, — сказал он.

— Мне говорили.

— Весь город в руинах. Армия с неба. Люди бежали, прятались, кричали. А ты стоишь за стойкой и предлагаешь круассан.

— Люди хотят есть после конца света. Это нормально. Тело требует калорий, когда стресс отпускает. Физиология.

— Ты лекарь?

— Бариста.

Гарри принёс круассан. Тарелка, салфетка. Положил рядом с чашкой. Человек смотрел на круассан так, как смотрят на предмет из другого мира — с подозрением, с любопытством, с голодом, который старше сегодняшнего дня.

Он откусил.

И замер.

Гарри видел эту реакцию раньше. У Наташи — тишина, мокрые глаза. У Клинта — мамина кухня. У Тони — четыре секунды молчания. У Брюса — закрытые глаза и пульс шестьдесят четыре. У Стива — Бруклин сорок третьего.

Круассан давал каждому своё. То, что нужно. То, чего давно лишили.

Человек за стойкой ел с закрытыми глазами, и на его лице — под грязью, под кровью, под злостью — проступило выражение, которому Гарри долго искал название и однажды нашёл. Тоска по дому. Острая, голодная, та, что живёт в животе и просыпается от запахов. Этот человек скучал по чему-то — по кому-то — так сильно, что круассан пробил стену, которую он строил годами.

Человек открыл глаза. Мокрые.

Гарри промолчал. Отвернулся. Протёр стойку, переставил чашки, проверил кофемашину. Дал время. Игорь учил: когда человеку плохо — отвернись. Дай ему собраться. Слёзы — личное дело. Лезть в чужое горе — хуже, чем лезть в чужой карман.

Когда Гарри повернулся обратно, человек выглядел как прежде. Глаза — сухие, острые, злые. Маска — на месте. Хорошая маска. Профессиональная.

— Ты волшебник, — сказал человек.

Гарри замер. На полсекунды — дольше, чем следовало.

— Бариста, — повторил он.

— Нет. Я чувствую. Это место — пропитано силой. Стены, пол, воздух. И ты — источник. Я умею видеть такие вещи.

— У меня итальянская кофемашина.

— Кофемашина, которая работает на энергии, которой в Мидгарде быть просто и категорически не должно. — Человек наклонился вперёд. — Я бог обмана. Я чувствую ложь лучше, чем ты чувствуешь кофейные зёрна. Ты лжёшь.

Тишина.

Макгонагалл в углу подняла спицы. Медленно, намеренно. Жест, который мог означать «продолжаю вязать» и мог означать «оружие наготове». С Макгонагалл — оба варианта были одинаково вероятны.

— Бог обмана, — повторил Гарри.

— Локи. Из Асгарда.

— Брат Тора.

Пауза. На лице Локи что-то дёрнулось — больно, коротко, как спазм.

— Бывший, — сказал он.

Гарри смотрел на него. На грязные волосы, на разодранный доспех, на руку, прижатую к рёбрам, на маску, которая трескалась по краям. На бога обмана, который сидел в бруклинском кафе и пил чай из чашки с трещинкой, и дрожал, и ел круассан, и на секунду — на одну секунду — показал настоящее лицо.

Тор говорил: «Локи слаб, когда ему больно. А ему больно.»

Тор был прав.

— Ещё чаю? — спросил Гарри.

Локи моргнул.

— Ты… Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я сделал сегодня. Армия. Портал. Всё это — моё.

— Я знаю.

— И ты наливаешь мне чай.

— У меня политика — обслуживать всех, кто заходит. Вы зашли. Платить или нет — отдельный вопрос. Но чай я налью.

Локи смотрел на него. Долго, пристально, с тем выражением, которое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, для чего у них нет категории. Локи привык к страху, к ненависти, к восхищению, к обожанию, к манипуляции. Равнодушие — настоящее, тёплое, доброе равнодушие человека, которому правда всё равно, — он встретил, возможно, впервые.

— Ты безумен, — сказал Локи.

— Мне говорили, — повторил Гарри. — Чай?

— …Да.

Гарри налил. Локи пил. Молча, медленно. За окном сирены постепенно стихали. Бруклин приходил в себя — голоса, шаги, хлопанье дверей. Люди выходили из укрытий и смотрели на небо, как будто проверяли: закрылось?

Локи поставил чашку. Встал — с усилием, опираясь на стойку.

— Сколько я должен? — спросил он.

— Чай — три доллара. Круассан — три. Шесть.

Локи посмотрел на свои руки. Карманов в асгардском доспехе, видимо, конструкцией предусмотрено мало. Он провёл ладонью по воздуху, и на стойке появилась монета. Тяжёлая, золотая, с чеканкой — конь о восьми ногах.

— У меня сдачи с асгардского золота нет, — сказал Гарри.

— Оставь, — ответил Локи. — Считай чаевыми.

Локи дошёл до двери. Остановился. Колокольчик покачивался над его головой — медный, тёплый.

— Как тебя зовут? — спросил он. Тихо. Как спрашивают о вещах, которые стоит запомнить.

— Гарри. Хозяин этого кафе.

— Гарри. — Локи повторил имя, как будто пробовал на вкус. — Странное имя для волшебника.

— Не странное имя для бариста, — поправил Гарри.

Тень улыбки. Одним уголком рта — болезненная, кривая, но настоящая.

— Я вернусь, — сказал Локи.

— Все возвращаются.

Локи вышел. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Гарри стоял за стойкой, смотрел на золотую монету и думал о том, что только что напоил чаем бога обмана. Того самого, который открыл портал. Того, из-за которого его люди — Тони, Стив, Наташа, Клинт, Брюс, Тор — дрались и, возможно, умирали. Того, кого Тор любил и хотел спасти, а все остальные хотели остановить.

Гарри налил ему чай. И дал круассан. И взял шесть долларов асгардским золотом.

Макгонагалл кашлянула. Выразительно.

— Мистер Поттер.

— Да, профессор?

— Вы только что обслужили военного преступника.

— Он заплатил.

— Золотом.

— Золото — валюта. В Гринготтсе принимают.

— Мистер Поттер.

— Профессор. Он голодный, раненый и одинокий. Я буду кормить голодных, раненых и одиноких независимо от того, кто они: преступники или нет. Сегодня — тот же день. Завтра — тот же день. Мне всё равно, кто открыл портал.

Макгонагалл смотрела на него. Долго, строго, поверх очков. Потом — что-то в её лице смягчилось. Еле заметно, как размытый контур на старой фотографии.

— Вы стали лучшим человеком, чем я ожидала, мистер Поттер, — сказала она тихо. — И это высокая похвала, учитывая, что я ожидала многого.

Гарри промолчал. Взял монету со стойки, повертел в пальцах. Тяжёлая, тёплая. Конь с восьмью ногами. Слейпнир, если он правильно помнил скандинавскую мифологию.

Положил монету в кассу. Рядом с палочкой, разменной мелочью и салфетками.

* * *

Хедвиг повернула голову.

— Один человек говорил: «Врага, который пришёл голодным, сначала накорми. Потом решай, враг ли он».

Пауза.

— Он плакал. Одну секунду. От круассана. А потом закрылся — как дверь на засов.

Чай. Тишина.

— Тор его любит. Тор сказал: «Локи обманывает. Это одно и то же со смертью, для него». Может быть. А может — он просто голодный мальчишка, который слишком давно ел в одиночестве.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле