К вечеру первого дня я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов. Вроде как паузы заполнять. Ну, или просто потому, что по-другому они не умеют. Я, если честно, сначала напрягся, а потом вспомнил: на судах, где я ходил раньше, матросы разговаривали точно так же. Там тоже без крепкого слова не обходилось. И это не значило, что люди злые. Просто так говорят. И я сам так говорил, когда надо было быстро объяснить, что к чему. Так что к вечеру я уже не вздрагивал от каждого «чтоб тебя» и «разрази меня гром». Привык.

После ужина я сидел на своей койке, смотрел в круглый иллюминатор, за которым медленно темнело небо, и думал. Точнее, пытался думать. В голове всё ещё не укладывалось: ещё вчера мне было сорок два, я бежал через дорогу, торопился на судно, а сегодня — шестнадцать, и я лежу в каюте парусной шхуны, которая идёт неизвестно куда. И это не сон. И не галлюцинация. Я пробовал щипать себя, пробовал задерживать дыхание, пробовал закрывать глаза и считать до десяти. Не помогло. Реальность была слишком реальной. Пахло солью, деревом и мокрыми канатами. Койка была жёсткой. Волны били в борт. И где-то наверху скрипел парус. Всё настоящее.

Но было и странное. Тело. Новое. Молодое. Я встал с койки, подошёл к маленькому мутному зеркалу, которое висело на переборке. Оттуда на меня смотрел парень. Шестнадцать лет. Худой, с острыми скулами, с тёмными волосами, которые торчали в разные стороны. Глаза — серые, как море перед штормом. Руки — тонкие, но жилистые, с набитыми костяшками. Ноги — длинные, как у жеребёнка. И всё это — я. Я поднял руку, повертел перед лицом. Пальцы длинные, цепкие. Я сжал кулак, разжал. Двигается легко. Без боли. Без хруста. Без той вечной тяжести в плечах, к которой я привык за двадцать лет работы в машинном отделении. В этом теле было легко. По-другому легко. Как будто сбросил с плеч мешок с песком, который таскал всю жизнь и уже не замечал.

Я попробовал наклониться, коснуться пола. Получилось. Легко. Я попробовал присесть на корточки. И это получилось. Без скрипа в коленях, без отдышки. В этом теле было всё новое, свежее, работающее как надо. И от этого было немного не по себе. Как будто я не в себе, а в каком-то новом механизме, который ещё не обкатал.

Я вспомнил свою квартиру во Владивостоке. Вспомнил ржавые качели во дворе. Вспомнил бабушек на лавочке, которые спрашивали, как дела и как жизнь. Вспомнил жену, которая ушла, пока я был в рейсе. Вспомнил сына, который звонил раз в месяц. Вспомнил, как бежал через дорогу, потому что судно должно было отойти. Вспомнил свет фар. И удар.

И вот теперь — это. Другой мир. Другое тело. Другая жизнь. И, судя по всему, обратного пути нет.

Я не паниковал. Ну, почти. Мужик я всё-таки, а не девочка. Но внутри что-то сжималось. Не страх, нет. Скорее, пустота. Как будто я всё потерял. И одновременно — что-то новое впереди. Непонятное. Странное. Но — новое.

Я тряхнул головой. Ладно. Раз я здесь, надо жить. Работать. Драить палубу. Учиться. И ждать. А там посмотрим.

Перед сном Клим сказал:

— Завтра капитан велел тебе помогать пассажирам. Ну, там чай принести, обед отнести. Если попросят убраться в каютах — уберёшься. Они уже разместились, так что не заблудишься. Понял?

— Понял, — сказал я.

— Только не перепутай, кому что нести. Их трое. Старый маг, женщина и её сын. Молодой совсем. Лет двадцать. Ну, как молодой — постарше тебя. Но всё равно пацан.

— Маг? — переспросил я.

— Маг, — подтвердил Клим. — Совсем старый. Говорят, из него уже песок сыплется, а он всё колдует. Ну, или делает вид. Не знаю. Завтра сам увидишь.

Я хотел расспросить подробнее, но Клим уже отвернулся к переборке и засопел. Пришлось ждать до утра.

Утром я поднялся, умылся, натянул сапоги и пошёл на камбуз. Повар, Том Крышка, уже возился у плиты. Он был низенький, толстый и вечно злой, но руки у него были быстрые, как у карманника.

— Чего встал? — буркнул он, не оборачиваясь. — Чайник видишь? Бери. Пассажирам понеси. И не разлей. Они в каютах. Старик — вторая дверь слева. Женщина с сыном — дальше по коридору. Только сначала постучи.

Я взял поднос с чайником и кружками и пошёл по коридору. Постучал во вторую дверь слева.

— Войдите! — раздался старческий голос.

Я вошёл. Старик сидел на койке и смотрел в иллюминатор. Книга лежала на коленях, открытая не с той стороны.

— Чай, господин, — сказал я.

— А? — он обернулся. — Чай? Ах да, чай. Хорошо. Поставьте вон туда.

Он махнул рукой в сторону стола, на котором уже стояла какая-то склянка, воняющая травами. Я поставил поднос.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил старик.

— Александр. Я юнга.

— Ах да, юнга! — он кивнул. — А я — Димениус. Маг. Только забыл, какой именно.

Я не нашёлся, что ответить. Маг так маг. Я, конечно, слышал про магов, но пока что всё это было для меня чем-то из сказок. Нет, я понимал, что попал в другой мир, и здесь, возможно, многое устроено иначе. Но чтобы вот так, запросто, сидел передо мной живой маг? Это пока не укладывалось в голове. Я, если честно, вообще до конца не верил, что всё это происходит со мной. А уж в магию — тем более.

Старик вдруг прищурился, посмотрел на меня внимательно, как будто видел впервые. Потом наклонил голову и сказал:

— А вы маг? Александр.

Я опешил.

— С чего вы взяли? Я юнга.

— Юнга, — повторил он. — Ну да, юнга. Но магия в вас есть. Я чувствую. Вы её не видите, не слышите, а она есть. И когда-нибудь проснётся.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Старик говорил так спокойно, как будто сообщал, что за окном море. Но у меня внутри всё похолодело. Магия? Во мне? Я — обычный мужик из нашего мира. Ну, почти. Теперь — юнга. Но чтобы магия?

— Вы не ошиблись? — спросил я.

— Я старый, но не дурак, — усмехнулся Димениус. — Ну, почти. Так что не спорьте. Лучше помогите мне с книгой.

Я посмотрел на книгу. Она лежала на столе, открытая задом наперёд. Я взял её, перевернул и положил обратно.

— Вот так, — сказал я.

Димениус уставился на книгу, потом на меня, потом опять на книгу:

— Точно! Работает! Вот спасибо! А я бы ещё три дня мучился.

Я невольно улыбнулся. Старик был странный, но не злой. И с ним было легко. Он не смотрел на меня как на мелкого юнгу. Он смотрел как на человека, с которым можно поговорить.

— Господин Димениус, — сказал я, решившись. — А вы правда маг?

— Правда, — кивнул он. — Только иногда забываю, как это делается.

— А сейчас помните?

Он задумался. Потом посмотрел на чайник:

— Сейчас помню, что чай остынет, если его не пить.

Я налил ему чай. Он взял кружку, подул и отпил.

— Хорошо, — сказал он. — А вы, Александр, не боитесь меня?

— Нет. А чего вас бояться?

— Ну, все боятся. Говорят, я сумасшедший.

— Ну, — я пожал плечами, — все мы немного сумасшедшие.

Димениус засмеялся:

— А вы мне нравитесь, Александр. Вы умный. А умные здесь редкость.

Я хотел спросить про поющее море, но решил, что не время. Во-первых, старик может забыть. Во-вторых, если он расскажет, а кто-то услышит — мне не поздоровится. Но я решил, что буду заходить к нему чаще. Помогать. Подсказывать. Заодно, может, что-то узнаю.

— Я пойду, — сказал я. — Мне ещё другим пассажирам отнести.

— Идите, — кивнул он. — И спасибо за книгу.

Я вышел и направился к каюте женщины и её сына. Постучал. Мне открыл молодой парень. Он был в дорожном плаще, но без ножа. Смотрел на меня серьёзно, как человек, который привык всё контролировать.

— Чай, — сказал я.

— Проходи.

Я вошёл. Женщина сидела на стуле и смотрела в иллюминатор. Она даже не обернулась. За стеклом катились серые волны, и небо было затянуто облаками, но в просветах иногда проглядывало солнце, и тогда вода вспыхивала бликами, как будто кто-то рассыпал по морю горсть серебра. Шхуна плавно покачивалась, и в каюте было слышно, как скрипят снасти и хлопает парус где-то над головой.

— Поставь на стол, — сказал Эдвард.

Я поставил. Уже собирался уходить, когда женщина заговорила:

— Как тебя зовут?

— Александр.

— Александр, — повторила она. — Хорошее имя.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.

— Ты давно на флоте? — спросила она.

— Нет. Только устроился.

— И как тебе?

— Нормально. Работа есть работа.

Она кивнула, но ничего больше не сказала. Я постоял пару секунд и вышел.

На палубе было свежо. Ветер наполнял паруса, шхуна шла ровно, и нос её мягко поднимался и опускался на волнах. Вокруг, насколько хватало глаз, было море. Тёмно-синее, с белыми гребешками. Чайки сопровождали судно, как надоедливые попутчики. Они то кричали, то падали вниз, то садились на реи. Я проводил их взглядом и подумал, что в этом мире они, наверное, такие же вездесущие, как и в нашем.

Я посмотрел на горизонт. Он был ровный, как лезвие ножа. И за ним скрывалось то, что нам предстояло найти.

Я ещё не знал, что всё это завяжется в один узел, разгадать который придётся именно мне. Но уже тогда, стоя на палубе с пустым подносом, я почувствовал: эта история не будет простой. И, кажется, я уже начал в неё втягиваться.

День прошёл как обычно: палуба, снасти, поручения. Клим гонял меня то за канатами, то за ведром, то за обедом для команды. Я не сопротивлялся. Работа отвлекала. В голове крутились обрывки разговоров и слова старика про магию, но я старался не подавать виду, что что-то знаю.

К вечеру ветер немного стих, и море стало спокойнее. Волны теперь не били в борт, а мягко лизали его, как приручённые звери. Небо на западе окрасилось в оранжевый, и вода стала похожа на расплавленное золото. Я впервые за долгое время остановился и просто смотрел. Красиво. Даже в другом мире закат был закатом.

Вечером я снова зашёл к Димениусу. Просто так. Спросить, не нужно ли чего. Старик сидел на койке и смотрел в потолок.

— Господин Димениус, — позвал я.

— А? — он встрепенулся. — А, Александр. Заходите. А я вот думаю.

— О чём?

— О море. О том, что оно поёт.

Я замер.

— Поёт? — переспросил я.

— Да. Иногда поёт. Только это не все слышат. И не всегда. А я слышал. Давно. Очень давно.

— А где оно поёт?

— Где-то, — он махнул рукой. — Не помню. Но помню, что красиво. Так красиво, что забываешь, куда плыл.

Он закрыл глаза. Я стоял, не шевелясь. Вот они. Первые признаки деменции.

— А вы, Александр, не слышите? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет, — сказал я.

— Значит, ещё не время. Но услышите. Я знаю.

И он заснул. Прямо сидя. Я постоял ещё немного, потом вышел, тихо прикрыв дверь.

Кажется, я нашёл того, кому надо помогать. Даже если он сам этого не помнит.

Ночью я лежал на своей койке и смотрел в темноту. Рядом сопел Клим. За переборкой скрипело дерево, и волны били в борт. Где-то наверху хлопал парус, и ветер гудел в снастях, как в старых снастях, которые помнят тысячу штормов. Я думал о том, что завтра будет новый день. И что с каждым днём я всё глубже погружаюсь в эту историю. В этот мир. В эту новую жизнь.

И, честно говоря, мне это начинало нравиться. Ну, почти.