Милана позвонила на следующее утро.

Ася увидела имя на экране и почти не удивилась. После вечера у Лебедевых, после Дубинина с его смертельным “тот участок”, после отцовского лица, в котором впервые появилась не просто злость, а расчетливый страх, после Ларисиного жемчуга, дрогнувшего на шее, будто даже украшения поняли: праздник перестал быть праздником, — звонок Миланы был неизбежен. Слишком многое вчера треснуло при гостях. Слишком много чужих ролей не сработало. Мачеха не смогла остаться великодушной хозяйкой. Отец не удержал видимость полного контроля. Дубинин выдал, что помнит аварийный участок. А Милана, прекрасная, бледная, обиженная Милана, не смогла доиграть несчастную сестру, у которой украли судьбу, потому что Ася публично напомнила ей: судьбу не украли, ее выбросили, когда она показалась недостаточно выгодной.

Телефон вибрировал на столе рядом с чашкой чая, раскрытым блокнотом и распечаткой списка гостей. Дамир сидел напротив, просматривал сообщение от Грановского: тот уже отправил запрос по Дубинину, поднял старые геологические заключения и, как всегда, сухо отметил, что “случайно произнесенная формулировка не является доказательством, но является направлением”. Тамара Петровна поставила на стол сырники и сообщила, что если ещё хоть один родственник Лебедевых испортит завтрак, она начнёт взимать с них плату за моральный износ кухни.

Ася смотрела на экран.

Милана.

Вчера она выглядела как женщина, готовая плакать перед публикой. Сегодня, судя по звонку в девять утра, плакать закончила и перешла к следующему этапу — личному нападению.

— Не отвечай, если не хочешь, — сказал Дамир.

Ася подняла на него взгляд.

Он не сказал “не отвечай”. Не взял телефон, не предложил заблокировать, не потребовал включить запись первым. Просто оставил выбор. Почти незаметная деталь, но после трупного брачного договора, после споров о том, кто за кого решает, такие детали были уже не мелочами. Они были кирпичами, из которых строилось что-то новое — очень неровное, с трещинами, но их.

— Хочу, — сказала Ася.

Тамара Петровна нахмурилась.

— До завтрака?

— Она всё равно испортит аппетит. Лучше сразу.

— Разумно, хоть и вредно для пищеварения.

Ася взяла телефон, но не ответила сразу. Сначала включила запись с другого устройства, как уже стало привычкой. Раньше ей казалось бы отвратительным записывать разговоры с сестрой. Теперь отвратительным казалось, что до этого довели. Дамир заметил движение, но не вмешался. Только чуть откинулся на спинку стула, оставаясь рядом и всё же не вторгаясь.

Ася приняла вызов.

— Да.

Несколько секунд Милана молчала. Возможно, ожидала другого тона — раздраженного, испуганного, виноватого, усталого. Ася дала ей только ровное “да”, и сестре пришлось самой строить сцену без привычного подыгрыша.

— Ты довольна? — спросила Милана наконец.

Голос был хрипловатый, будто она действительно плакала ночью. Или кричала. Или просто репетировала достаточно долго, чтобы связки устали.

— Уточни, чем именно.

— Не прикидывайся. Вчера. Праздник. Мама весь вечер не могла прийти в себя.

Ася посмотрела на Тамару Петровну. Та выразительно подняла брови: “мама”, конечно.

— Лариса Аркадьевна выглядела вполне собранной.

— Не называй ее так.

— Как?

— Будто она тебе чужая.

— Она мне чужая.

На том конце стало тихо.

Дамир не двигался. Но Ася чувствовала его внимание. Не контроль — именно внимание. Он слушал не для того, чтобы перехватить, а чтобы быть готовым, если Милана полезет туда, где слова станут ножом.

— Ты всегда была неблагодарной, — сказала Милана.

— Удивительно, что ты решила начать с классики. Я ожидала чего-то свежее.

— Не надо разговаривать со мной его тоном.

— Это мой тон, Милана. Просто раньше я редко использовала его дома.

— Ты стала ужасной.

— Нет. Тебе стало сложнее меня перебивать.

Милана резко выдохнула.

— Я хочу встретиться.

Дамир поднял глаза.

Тамара Петровна перестала наливать чай.

Ася не сразу ответила.

— Зачем?

— Поговорить без зрителей. Без твоего мужа, который, видимо, теперь решает за тебя, когда тебе улыбаться и когда кусаться. Без мамы. Без папы. Без всех.

— Мы уже говорили без зрителей.

— Нет, — сказала Милана с неожиданной жесткостью. — Ты приехала, включила свою новую роль, сказала несколько красивых фраз и уехала. Это был не разговор. Ты никогда не умела разговаривать. Ты умела молчать так, чтобы все чувствовали себя виноватыми.

Ася замерла.

Вот это было новое. Не само обвинение — Милана и раньше могла назвать её холодной, занудной, сложной. Новым был угол. Милана ударила не туда, где Ася уже ждала, а глубже: в саму память о доме, где её молчание никогда не считалось выживанием, только неудобством для остальных.

— Где? — спросила Ася.

Дамир едва заметно выпрямился.

— В нашем старом кафе, — сказала Милана. — На набережной. Через час.

Ася почти усмехнулась.

Наше старое кафе.

Они никогда не были в нём “нашими”. Это было место Миланы: она ходила туда с подругами, устраивала дни рождения, выкладывала фотографии с десертами, заставляла официантов узнавать её по имени. Ася пару раз оказывалась там случайно, как приложение к семейным выездам, сидела у окна и чувствовала себя лишней среди стекла, света и девичьего смеха. Если Милана зовёт туда, значит, хочет не нейтральной территории. Хочет своей. Хочет, чтобы стены, официанты, зеркала, воспоминания работали на неё.

— Хорошо, — сказала Ася.

— Одна.

— Нет.

— Вот видишь!

— Я приеду без Дамира. Но Артем будет поблизости, и мой адвокат будет знать, где я. Если тебя это не устраивает, разговора не будет.

Милана молчала.

Потом с ненавистью сказала:

— Ты правда вообразила себя важной.

— Нет. Просто перестала быть удобной.

Она сбросила вызов первой.

В столовой стало тихо.

Тамара Петровна поставила чайник на стол с таким видом, будто готова объявить военное положение.

— В кафе? — спросил Дамир.

— Да.

— На набережной?

— Она сказала “наше старое”, но на самом деле её.

— Поэтому и выбрала.

— Знаю.

Он молчал пару секунд.

— Не поедешь одна.

— Я уже сказала ей: без тебя, но с Артемом поблизости.

— Я могу быть в соседнем зале.

— Нет.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Почему?

— Потому что она должна сказать это мне. Не тебе. Не при тебе. Не для того, чтобы ты услышал и стал на мою сторону. Мне надо понять, что у неё внутри. Вчера она играла для зала. Сегодня, возможно, сорвётся. А люди иногда выдают правду, когда думают, что говорят только боль.

Дамир не выглядел довольным. Но спорить не стал.

— Запись.

— Уже.

— Ставицкая?

— Напишу.

— Артем у входа и ещё один человек в зале.

— Дамир.

— Не за твоим столом. Не рядом. Просто в зале.

Она смотрела на него с минуту. Потом кивнула.

— Хорошо. Но он не вмешивается, если я сама не попрошу.

— Если угрозы не будет.

— Если угрозы не будет.

Тамара Петровна пододвинула к ней тарелку.

— Теперь ешьте. Сестринские скандалы на голодный желудок превращают женщин в поэтов. А вам сегодня нужно быть прозаиком с острым ножом.

Ася взяла вилку, хотя есть не хотелось.

— Вы умеете поддержать.

— Я умею готовить людей к неприятным родственникам. Это разные дисциплины.

Через час кафе на набережной встретило Асю стеклянным блеском, белыми столами, светлыми диванами и видом на серую реку. Когда-то она ненавидела это место именно за свет. Здесь всё было слишком открытым, слишком отражающим: витрины, зеркальные панели, стеклянные перегородки, сияющие чашки, отполированные приборы. В таком месте трудно спрятаться, если чувствуешь себя неправильной. Милана всегда выглядела здесь органично. Ася — как чужая строка в глянцевом журнале.

Сегодня всё было иначе.

Не потому, что кафе изменилось. Оно осталось прежним: красивые женщины у столиков, мужчины в дорогих свитерах, официанты с ровными улыбками, десерты, похожие на маленькие архитектурные проекты. Изменилась Ася. Она вошла в тёмном пальто, без лишней спешки, с телефоном в сумке, включенной записью и знанием, что Артем стоит у входа, а ещё один человек Дамира — где-то у дальней стойки, изображая интерес к кофе. Это не делало её смелой. Но делало не одинокой.

Милана уже сидела у окна.

Разумеется, у лучшего стола. В светлом свитере, с распущенными волосами, без яркого макияжа. Образ не светской обиженной сестры, а почти настоящей, домашней, ранимой. На столе стояла чашка кофе, к которой она почти не притрагивалась. И всё-таки, когда Ася подошла, первая мысль была прежней: Милана красива. Это было почти раздражающе честно. Сестра действительно была красивой — не просто ухоженной, не просто умело поданной, а той красотой, которая входит раньше человека. Раньше характера. Раньше правды.

Ася села напротив.

— Ты пришла, — сказала Милана.

— Ты позвала.

— Думала, твой Отморозок не отпустит.

— Он не держит меня на поводке. Это у нас семейная специализация, не его.

Милана улыбнулась уголком губ.

— Смешно.

— Нет. Просто точно.

Официант подошёл почти сразу. Милана заказала ещё кофе. Ася — чай. Когда официант ушёл, между ними повисла тишина. Не пустая. Набитая детством, платьями, чужими ужинами, мамиными фотографиями, Ларисой у стола, отцом, который всегда выбирал удобную версию дочери, и Дамиром — мужчиной, которого одна сестра бросила в чужую яму, а другая теперь почему-то доставала оттуда вместе с собой.

— Ты вчера унизила меня, — сказала Милана.

— Нет. Я назвала факты.

— При людях.

— Ты сама любишь людей.

— Не при таких.

Ася посмотрела в окно. Серая река текла тяжело, будто ей тоже надоело отражать город.

— Ты позвала меня, чтобы я извинилась?

— Нет.

— Тогда зачем?

Милана провела пальцем по краю чашки. Маникюр идеальный. Даже в срыве она оставалась женщиной, у которой руки выглядят как аргумент.

— Я хотела понять, когда ты стала такой.

— Какой?

— Такой, будто имеешь право.

Ася не ответила сразу.

Это было самое честное, что Милана сказала за долгое время. Не “жестокой”, не “испорченной”, не “под влиянием мужа”. Имеешь право. Вот что раздражало. Не слова. Не платье. Не даже Дамир. А право, которое Ася вдруг перестала просить.

— Наверное, когда поняла, что никто не собирается дать мне его добровольно, — сказала она.

Милана тихо рассмеялась.

— О, как красиво. Дамир тебя правда портит. Раньше ты хотя бы не говорила как женщина из дешёвого сериала про сильных героинь.

— Раньше я молчала, и тебе это нравилось.

— Нет, Ася. Раньше ты молчала так, будто все вокруг виноваты, что у тебя умерла мать.

Вот теперь удар был точным.

Ася почувствовала, как внутри что-то сжалось, но не показала. Только посмотрела на сестру внимательнее. Милана сказала это слишком быстро. Значит, носила давно.

— А ты завидовала? — спросила Ася.

Милана моргнула.

— Чему? Мёртвой матери?

— Памяти о ней.

Лицо сестры изменилось. Не сильно. Но достаточно.

— Не льсти себе.

— Я не льщу. Я пытаюсь понять. Ты всегда говорила, что у тебя есть всё: красота, мама, отец, платья, внимание, друзья, предложения, контракты. А я была лишней. Угрюмой. Неблагодарной. Неправильной. Но ты почему-то всё равно постоянно пыталась забрать у меня даже то немногое, что оставалось. Мамино место в доме. Мамины вещи. Папино внимание, даже если оно было холодным. Теперь Дамира, от которого сама сбежала. Почему?

Милана отвернулась к окну.

— Ты всегда считала себя лучше нас.

— Нет.

— Да. Именно. Ты сидела за столом с этим своим лицом, как будто мы все дешевые, шумные, ненастоящие, а ты одна знаешь какую-то большую печальную правду. Мама смеялась — ты молчала. Я получала подарок — ты смотрела так, будто это всё куплено кровью. Папа хвалил меня — ты делала вид, что тебе всё равно. Тебя невозможно было победить, потому что ты всегда уходила внутрь себя. Словно там у тебя есть комната, куда нас не пустят.

Ася молчала.

И вдруг поняла: Милана действительно завидовала. Не статусу. Не деньгам. Не даже Дамиру как мужчине — по крайней мере, не сначала. Она завидовала тому, что считала недоступной крепостью: Асиной связи с мёртвой матерью, способности выживать без всеобщего поклонения, внутреннему месту, где Лариса не могла стать настоящей матерью, отец — окончательным судьёй, а Милана — центром вселенной. Для Миланы, привыкшей жить через отражения чужих глаз, это было не силой даже. Оскорблением.

— Это была не комната, — сказала Ася тихо. — Это было убежище.

— Какая разница?

— Большая. В комнату уходят по желанию. В убежище — когда снаружи бьют.

Милана резко повернулась.

— Тебя никто не бил.

— Руками — редко.

— Ах, конечно. Ты всегда умела сделать из себя жертву.

— Нет. Это ты умела делать из себя жертву так, чтобы за тебя наказывали других.

Сестра побледнела от злости.

— Ты приехала меня судить?

— Ты сама позвала.

— Я позвала, потому что ты украла мою жизнь!

Несколько человек за соседними столиками повернули головы. Милана тут же снизила голос, но было поздно: первый крик сорвался.

Ася смотрела на неё спокойно.

— Вот мы и пришли.

Милана сжала чашку так, что пальцы побелели.

— Ты думаешь, ты победила? Потому что он смотрит на тебя? Потому что привёз тебя в город? Потому что называет женой? Ты вообще понимаешь, что это должно было быть моим?

— Что именно?

— Всё! — Милана почти зашипела. — Фамилия. Дом. Муж. Положение. Деньги, если он вернёт активы. Все теперь говорят о Воронцове так, будто он снова может подняться. Все шепчутся, что он не сломан, что у него документы, что старые партнёры нервничают. А рядом с ним ты. Ты, Ася. Подменная. Нелепая. Та, которую мы отправили туда, потому что...

Она остановилась.

Слишком поздно.

Ася не шелохнулась.

— Потому что? — спросила она.

Милана резко отвела взгляд.

— Ничего.

— Нет. Договори.

— Я сказала не то.

— Именно поэтому договори.

Милана молчала. Её дыхание стало быстрым. Маска уже трещала полностью, и из-под неё выходила не красивая обиженная сестра, а женщина, которая слишком долго удерживала внутри смесь страха, злости и зависти.

— Ты знала заранее, — сказала Ася.

Это уже не был вопрос.

Милана посмотрела на неё. И в её взгляде мелькнуло что-то, отдалённо похожее на испуг. Не раскаяние. Только страх быть пойманной.

— О подмене, — продолжила Ася. — Ты знала до ужина.

Милана не ответила.

— И не просто знала. Ты сама предложила.

— Я не...

— Милана.

Сестра ударила ладонью по столу. Кофе дрогнул в чашке.

— Да! Знала! И что? Ты хочешь, чтобы я рыдала? Чтобы сказала, что мне стыдно? Мне не стыдно! Тогда это было правильное решение. Дамир был испорченным товаром. Да, испорченным! Все так думали. Разорённый псих в лесу, который сорвал сделки, избил людей, потерял дом, компанию, репутацию. Мне должны были подсунуть его, потому что у наших семей старый договор? Почему я должна была хоронить свою жизнь рядом с человеком, от которого все нормальные люди держались подальше?

Ася слушала.

Боль была, но не такая, как раньше. Раньше эти слова сломали бы её. Теперь они складывались в доказательство. Милана не была невинной жертвой семейного решения. Она была участницей. Пусть не главной, пусть не самой опасной, но той, кто толкнул сестру в темноту, потому что темнота казалась бесперспективной.

— Ты уговорила Ларису? — спросила Ася.

— Мама и сама понимала.

— Но ты давила.

— Я сказала, что у меня контракт.

— Контракт был настоящим?

Милана улыбнулась криво.

— Конечно. Просто его можно было обойти, если бы очень захотеть.

— А ты не захотела.

— Нет.

— И уговорила мать продавить вариант со мной.

— Ты же всегда была такая правильная, такая стойкая, такая “мне ничего не нужно”. Вот и получила шанс доказать.

— Шанс?

— Да, шанс! — Милана снова сорвалась. — Ты думаешь, я не видела, как ты теперь смотришь? Как вошла вчера в дом в зелёном платье, будто тебе действительно есть куда возвращаться? Как он держит твою руку? Как папа смотрит на тебя уже не как на лишнюю девочку, а как на угрозу? Ты получила всё из-за того, что я отказалась. И теперь делаешь вид, что заслужила.

Ася медленно положила ладони на стол.

— Невозможно украсть то, что ты сама выбросила.

Милана застыла.

— Что?

— Ты сама выбросила этот брак, когда Дамир казался сломанным. Сама решила, что он испорченный товар. Сама спряталась за контрактом, за Ларисой, за отцом. Сама позволила отправить меня вместо тебя. А теперь, когда выяснилось, что в доме Отморозка есть не только холод, но и статус, документы, сила и человек, которого нельзя купить, ты решила, что я украла твой шанс. Нет, Милана. Ты просто не узнала ценность, пока на ней не появились чужие руки.

Сестра смотрела на неё с ненавистью.

— Ты его не любишь.

Фраза прозвучала как последняя попытка ударить.

Ася не ответила сразу.

Слово “любишь” было слишком большим, слишком опасным. После поцелуя, после ссор, после “с тобой”, после страха Дамира, что её убьют за их правду, после его попыток защитить её неправильно и учиться заново — слово всё ещё не умещалось в готовую форму. Но Милана не спрашивала о любви. Она пыталась отнять право на чувство, как отнимала платья, внимание, место за столом.

— Тебя это не касается, — сказала Ася.

— Значит, не любишь.

— Значит, я не буду отдавать тебе даже слово, которое ты хочешь использовать как нож.

Милана усмехнулась.

— Какая глубокая стала. Дамир, наверное, в восторге. Такая жена — страдание, документы, мёртвая мать, серьёзные разговоры. Он скоро устанет.

— Возможно.

— Вот видишь.

— Все люди устают. И я устаю. И он. Вопрос не в этом. Вопрос в том, что ты умеешь быть рядом только пока тобой любуются. А когда рядом нужно стоять в грязи, ты называешь человека испорченным товаром и ищешь выход.

Милана встала так резко, что стул отъехал назад.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Ася тоже поднялась, но медленнее.

— Знаю достаточно. Ты всегда брала чужое не потому, что тебе не хватало своего. А потому что чужое доказывало, что ты важнее. Мамино место. Папино внимание. Мою комнату. Моё молчание. Даже мою боль ты пыталась использовать как фон для своей красоты. Но Дамир — не вещь, которую можно вернуть, если она выросла в цене. И я — не младшая сестра, у которой можно забрать последнее, потому что она всё равно переживёт.

Слёзы стояли в глазах Миланы.

На этот раз настоящие.

Но от настоящих слёз человек не становится правым.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она.

Ася почувствовала, как странно спокойно принимает эти слова.

— Знаю.

— Всегда ненавидела. Даже когда улыбалась. Даже когда делала вид, что жалею. Ты сидела со своей мёртвой матерью внутри, и никто не мог тебя до конца забрать. А я... — Она осеклась, но потом, кажется, уже не смогла остановиться. — А мне всё время надо было быть лучшей, чтобы меня оставили в центре. Понимаешь? Если я не самая красивая, не самая нужная, не самая желанная, меня тоже могут отодвинуть. Мама говорила: смотри, как Ася молчит, все жалеют Асю. Папа говорил: не трогайте Асю, у неё характер. Все вокруг твоей боли ходили на цыпочках, даже когда говорили, что устали от неё. А вокруг меня смотрели, как я выгляжу.

В этом была правда.

Не оправдание. Но правда.

Ася увидела на секунду другую Милану — девочку, которую Лариса учила быть витриной, потому что витрина должна сиять, иначе её заменят. Девочку, завидующую не сиротству, а тому, что Асю нельзя было полностью купить похвалой. И, может быть, именно поэтому Милана всю жизнь пыталась утащить всё, что делало Асю отдельной.

— Мне жаль, — сказала Ася.

Милана резко вскинула голову.

— Не смей меня жалеть.

— Я не сверху. Просто жаль. Нас обеих растили так, чтобы мы дрались за то, что должны были получить без войны.

— Не делай вид, что мы одинаковые.

— Мы не одинаковые. Я не отправляла тебя вместо себя к человеку, которого считала сломанным.

Сестра вздрогнула, будто получила пощёчину.

Ася взяла сумку.

— Я больше не буду с тобой за это драться.

— За него?

— За себя.

Она развернулась и пошла к выходу. Милана не остановила сразу. Но уже почти у двери услышала:

— Он всё равно однажды выберет то, что выгоднее.

Ася обернулась.

— Ты всё ещё думаешь, что выбор — это сделка.

— А разве нет?

— Нет. Но, наверное, тебе никто не показывал другого.

Она вышла из кафе.

На улице было холодно, воздух пах рекой и мокрым камнем. Артем стоял у машины, увидел её лицо и сразу открыл заднюю дверь.

— Всё в порядке?

Ася задумалась.

— Не знаю.

— Домой?

Домой.

Слово теперь уже не обжигало. Оно всё ещё было новым, но постепенно оседало в ней не как чужое пальто, а как место, куда можно ехать после ссоры с сестрой, которая всю жизнь брала чужое, потому что своё не казалось ей достаточным.

— Да, — сказала Ася. — Домой.

В машине она отправила запись разговора Ставицкой и короткое сообщение Дамиру: “Я в порядке. Милана призналась, что знала о подмене заранее и продавила вариант со мной через Ларису. Еду обратно”.

Ответ пришёл почти сразу.

“Не спрашиваю, пока не приедешь. Жду”.

Ася смотрела на это “жду” и вдруг почувствовала, что именно сейчас могла бы заплакать. Не в кафе. Не перед Миланой. А здесь, в машине, где никто не требовал быть красивой, сильной, удобной или победившей. Просто живой.

Она не заплакала. Но позволила себе закрыть глаза.

Милана осталась в кафе ещё долго.

Сначала сидела неподвижно, глядя на остывший кофе напротив, где только что сидела Ася. Потом достала телефон. Пальцы дрожали не от страха — от злости, обиды и того страшного чувства, что всё снова уходит не к ней. Дамир. Папино внимание. Семейная власть. Даже трагедия Елены Андреевны теперь принадлежала Асе так, что Милана не могла её присвоить без остатка.

Она открыла список контактов.

Несколько секунд смотрела на номер, сохранённый без имени. Просто буква “И”.

Потом нажала вызов.

Ответили не сразу.

— Да, — прозвучал женский голос. Спокойный. Холодный. Знакомый по той интонации, которую Милана слышала в доме Орлова, хотя никогда не могла понять, кто именно кому в их мире служит.

Милана посмотрела в окно на реку.

— Я готова дать показания, — сказала она.

На том конце помолчали.

— Какие именно?

— О подмене. О том, кто настоял. О том, что мама знала больше, чем говорит. О том, что папа заставлял Асю выйти за Дамира не только из-за договора.

— Вы понимаете последствия?

Милана усмехнулась.

— Я понимаю, что все сейчас побегут спасать Асю. А меня опять оставят крайней.

— Вам нужна защита?

— Да.

— От кого?

Милана посмотрела на своё отражение в стекле. Красивое лицо. Чуть покрасневшие глаза. Дрожащие губы. Витрина с трещиной.

— От всех, — сказала она. — От папы. От мамы. От Воронцова. От Аси. От тех, кто решит, что я слишком много знаю.

— Вы слишком много знаете?

Милана закрыла глаза.

В памяти всплыл вечер до семейного ужина. Лариса в спальне, телефон у уха, фраза: “Нет, Милана не пойдёт. Пойдёт Ася. Она всё равно у нас слабое звено”. Потом отец, который долго молчал. Потом мачеха, говорящая: “Если девочка любит память матери, ею легко управлять через эту память”. Тогда Милана не придала значения. Или не захотела. Тогда ей было важно одно: не она. Пусть не она едет к сломанному Воронцову.

А потом вспомнилась другая ночь, куда более ранняя. Мама — ещё не “мама” в доме Лебедевых, а Лариса Соколова — говорит кому-то по телефону: “Елена начинает метаться. Если Рустам получит вторую часть, Виктор не удержит фонд”. Милана тогда была подростком, сидела в коридоре с наушниками, но музыка уже закончилась. Она слышала. Всё слышала. И потом много лет делала вид, что это не имело значения.

— Достаточно, — сказала Милана.

— Гарантии не даются по телефону.

— Тогда дайте встречу.

— Я передам.

— Нет, — резко сказала Милана. — Я не буду говорить с помощниками. Мне нужны гарантии. Письменные. И адвокат. И чтобы меня не сделали крайней.

Женский голос стал чуть тише.

— Вы очень быстро учитесь.

Милана горько усмехнулась.

— У меня хорошая сестра.

И отключилась.

Потом долго сидела, сжимая телефон, и впервые за много лет не была уверена, что хочет победить Асю.

Возможно, она просто хотела не проиграть вместе с теми, кто всегда учил её брать чужое раньше, чем это чужое успеет стать опасным.