Раннее утро. Дома было еще тихо. Наша десятилетняя дочь спала в соседней комнате — мы слышали это через полуоткрытую дверь. Мы с мужем проснулись почти одновременно. Без будильника, просто потому, что за много лет привыкли просыпаться рядом.

Он повернулся ко мне. Я ещё сонная, мои волосы были разбросаны по подушке. Он положил ладонь на мой живот. Я улыбнулась, не открывая глаз.

— Тихо, — прошептала я. — Разбудим Машу.

Но он уже целовал меня в плечо, в шею. Я повернулась и прижалась к нему. Андрей старался не шуметь. Он повернул меня к себе спиной, притянул ближе и вошёл в меня — осторожно, глубоко. Я кусала губу, чтобы не застонать.

Мы занимались любовью под этот запретный, сладкий шёпот: «только тише… … не разбудить бы…» Он обнимал меня за плечи, прижимался лбом к моему затылку. Мы дышали в одном ритме.

Когда всё закончилось, мы лежали, переплетённые, и тихо смеялись, потому что снова сделали это, пока ребёнок спит.

А потом из соседней комнаты раздалось:

— Ма-ам! Па-ап! Я не проспала? Мама ещё не уехала?

Я застонала, развернулась и уткнулась носом в плечо мужа, а он засмеялся уже в голос:

— Ну вот. Кто-то проснулся. Нет, не уехала, Маш, — крикнул ей Андрей.

— Но я уже встаю, — громко сказала я. — Самолёт меня ждать не будет.

Я поцеловала мужа в губы и встала.

Через несколько часов я вошла в самолёт и заняла своё место у прохода. Бросила сумку на соседнее кресло и уже собиралась достать наушники, когда в проходе появился мужчина — высокий, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с дорожной сумкой через плечо и с таким видом, будто он только что сошёл с обложки журнала «Кто летает бизнес-классом». Он мельком глянул в посадочный талон, потом на кресло у окна, потом на меня, и я, опомнившись, убрала сумку.

— Прошу прощения, — сказал он, улыбаясь. — Кажется, это моё место. Если вы не против соседа, который всю дорогу будет спать.

— Спать? — переспросила я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — В бизнес-классе? С таким меню? Вы шутите.

— А вы, я смотрю, знаток бизнес-класса?

— Нет, — честно призналась я. — Просто читала меню, пока ждала взлёта. Там шампанское.

Он засмеялся и сел в своё кресло у окна. Когда он убирал дорожную сумку под сиденье, его рука на мгновение коснулась моей руки, лежавшей на подлокотнике. Совсем лёгкое, случайное прикосновение — всего доля секунды. Но почему-то я его заметила. Тёплые пальцы скользнули по моей коже и тут же исчезли, а я задержала дыхание, будто произошло что-то большее, чем обычная случайность.

— Простите, — сказал он.

— Ничего, — ответила я

Самолёт уже набирал высоту. Я снова открыла меню, пробежала глазами по винной карте и поняла, что теряюсь. Bollinger, Ruinart, Laurent-Perrier, Moёt — все эти названия звучали для меня одинаково красиво и одинаково загадочно. Я нахмурилась, пытаясь понять, чем одно отличается от другого, и вдруг поймала на себе его взгляд.

— Проблемы с выбором? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство. — Честно говоря, да, — призналась я, захлопывая меню. — Какие-то незнакомые названия.

— О, — он оживился и чуть развернулся в кресле, чтобы лучше меня видеть. — Вы обратились по адресу. Я могу помочь. Это моя профессия, между прочим.

— Профессия? — я приподняла бровь. — Вы сомелье?

— Не совсем. Но в винах и шампанском я разбираюсь. Это часть моей работы. И моей страсти.

— Тогда спасайте, — я снова открыла меню. — Что вы мне посоветуете? Только без лекции на полчаса. Что-то одно, самое лучшее.

— Самое лучшее из того, что здесь есть, — он пробежал глазами по винной карте, — это Bollinger. Специальное кюве. Хотите, я для вас закажу? Думаю, вы будете приятно удивлены выбором.

— А почему именно Bollinger? — спросила я. — Чем он отличается от остальных?

— О, — он улыбнулся, и я увидела, как у него загорелись глаза — так бывает у людей, которые начинают говорить о том, что действительно любят. — Bollinger — это дом с историей. Он поставляет вино британскому королевскому двору с 1884 года. Королева Виктория лично дала им королевский ордер. А позже, уже в двадцатом веке, Bollinger стал любимым шампанским Джеймса Бонда. В фильмах он пил его в четырнадцати сериях из двадцати пяти. Согласитесь, если уж пить шампанское в бизнес-классе, то то же самое, что и британские монархи и самый известный шпион в мире.

— После такой презентации я просто обязана его попробовать, — сказала я. — Заказывайте. Я доверяю вашему вкусу, раз уж вы эксперт по Бонду.

Он подозвал стюардессу и заказал два бокала Bollinger, а когда она принесла их и шампанское заискрилось в свете ламп, он поднял свой бокал и сказал:

— Предлагаю выпить за знакомство. Меня зовут Михаил.

— Саша, — ответила я, поднимая свой.

— То есть Александра.

— Александра, — подтвердила я. — Но меня так никто не называет. Только когда я была маленькая и плохо себя вела.

— Значит, я буду называть вас Alexandrine, — сказал он с лёгким французским прононсом.

Я чуть не поперхнулась шампанским.

— Alexandrine? Это что, французский вариант?

— Именно. А вы можете называть меня Мишель. Для симметрии. Мы же летим во Францию. Какой смысл лететь во Францию и не иметь французских имён? Это всё равно что приехать в Италию и не съесть пасту.

— Логика железная, — согласилась я. — Ладно, Мишель. За знакомство. И за Джеймса Бонда.

Мы чокнулись, и я сделала глоток. Шампанское действительно было другим — менее резким, более глубоким, с каким-то тёплым послевкусием, которое оставалось на языке дольше обычного. Я посмотрела на него с удивлением.

— Шампанское просто бархатное, — сказала я.

— Я же говорил, — он улыбнулся. — Вам просто нужно было встретить правильного мужчину, который знает, что заказать.

Мы познакомились, выпили по первому бокалу шампанского и заказали ещё по одному. Стюардесса опять принесла нам два бокала, и мы снова чокнулись, и с этого момента разговор потёк сам собой — лёгкий, ни к чему не обязывающий, как это бывает с незнакомцами в самолётах, которым никогда больше не встретиться.

— Знаете, Alexandrine, — сказал он, делая глоток и задерживая шампанское во рту, как это делают профессиональные дегустаторы, — Bollinger — это, конечно, прекрасно. Но если бы я выбирал шампанское для этого рейса, я бы взял что-то более... солнечное. Например, Ruinart Blanc de Blancs. Оно легче, фруктовее. Идеально для полёта на юг.

— Вы говорите о шампанском, как другие мужчины говорят о женщинах, — заметила я.

— А что, — он усмехнулся. — Шампанское и есть женщина. У него есть характер, настроение, послевкусие. Его нужно знать, чтобы понять. Его нельзя пить залпом. С ним нужно обращаться нежно.

— И много у вас было... шампанского?

— Достаточно, — сказал он. — Но идеальное я пока не нашёл.

— Может, плохо искали?

— Может, — согласился он. — А вы? Alexandrine, что вы пьёте? Кроме шампанского в бизнес-классе с незнакомцами?

— Я больше по посуде, — сказала я. — Знаете, бывает, смотришь на бокал и думаешь: из этого бокала даже вода будет вкуснее. А бывает наоборот. Всё дело в форме, в том, как свет преломляется, как губы касаются края. Я в этом немного разбираюсь.

— Посуда? — он приподнял бровь. — Вы что, гончар?

— Не совсем, — засмеялась я.

— Кстати, я могу не только о шампанском. Хотите, расскажу вам об ужине, который нам сейчас принесут? Я уже посмотрел меню. Это будет филе дорадо с соусом из белого вина и эстрагона. И к нему — ризотто с лимонной цедрой. Соус бешамель там, конечно, не предусмотрен, но если бы я готовил это блюдо, я бы добавил каплю бешамеля. Для сливочности.

— Вы что, шеф-повар? — я изобразила восхищение.

— Не совсем, — опять уклончиво ответил он.

Я с большим интересом посмотрела на своего нового собеседника.

— А ещё, — сказал он, — я могу рассказать вам о сырах. Или о вине. Или о том, почему мусс из манго, который нам подадут на десерт, идеально сочетается с этим шампанским. У меня лекция на двенадцать часов. Вы готовы?

— Готова, — сказала я. — Но только если вы позволите мне встречную лекцию о том, почему тарелка, на которой подадут ваше филе дорадо, могла бы быть более удачной, если бы была не белой, а цвета слоновой кости. Белый цвет убивает тёплые оттенки еды. А слоновая кость — подчёркивает. Это наука.

— Договорились, — сказал он. — Лекция за лекцию. Но сначала — шампанское. Потому что без шампанского лекции не работают.

И мы выпили ещё по бокалу, и он начал рассказывать мне о сырах — о том, что камамбер нужно есть только комнатной температуры, иначе он теряет вкус, а пармезан должен быть выдержан не менее двадцати четырёх месяцев, иначе это не пармезан, а подделка, — и я слушала его, открыв рот, и думала о том, что никогда в жизни не встречала мужчину, который с такой страстью рассказывал бы о еде. Это было странно, смешно и невероятно сексуально. А потом я рассказала ему о тарелках. О том, что диаметр тарелки влияет на восприятие порции: если тарелка слишком большая, еда кажется маленькой и несытной, а если слишком маленькая — наоборот. И о том, что цвет тарелки может изменить вкус блюда — это научный факт. И мы спорили о том, какой цвет идеален для десерта, и он сказал, что белый, а я сказала, что пастельно-розовый, и мы чуть не поссорились, но потом он признал, что я права, и мы выпили за это.

Где-то над Ереваном, когда мы уже пересели на стыковочный рейс и снова оказались в бизнес-классе, стюардесса принесла нам ещё шампанского, и он вдруг спросил:

— Alexandrine, а вы помните свой первый поцелуй?

Я чуть не поперхнулась.

— Что, простите?

— Первый поцелуй. Во сколько лет? Как это было? Это же важная информация. Я собираю досье.

— Досье? На меня? — я засмеялась. — Ну, допустим, в четырнадцать. На школьной дискотеке. С мальчиком, который ужасно пах одеколоном и наступил мне на ногу. А вы, Мишель?

— В пятнадцать, — сказал он. — В пионерском лагере. С девочкой, которая мне ужасно нравилась, но которая на следующий день сказала, что я целуюсь «как мокрая рыба». Я потом год комплексовал.

— Как мокрая рыба? — я расхохоталась. — Это же ужасно! Бедный Мишель! И что, с тех пор вы научились?

— Не знаю, — сказал он, глядя на меня. — Мне никто не жаловался. Но, может, они просто были вежливые. Или боялись меня расстроить.

— Или вы действительно научились, — предположила я.

— А вы? — спросил он. — Вы хорошо целуетесь?

— Я? — я сделала глоток шампанского, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Думаю, да. Но объективных данных у меня нет.

— Объективные данные можно получить только экспериментальным путём, — заметил он. — Это наука.

— И что вы предлагаете? Провести эксперимент?

— А что, — он развёл руками. — Мы оба выпили достаточное количество шампанского для чистоты эксперимента. У нас есть гипотеза. Точнее, две. Моя: мужчины целуются лучше. Ваша, я полагаю, противоположная.

— Абсолютно противоположная! — подтвердила я. — Женщины целуются гораздо лучше. У нас больше чувственности, нежности, тактильного понимания. Мы не торопимся. Мы чувствуем партнёра.

— А мужчины, по-вашему, не чувствуют? — он приподнял бровь.

— Мужчины слишком сосредоточены на результате, — заявила я. — Им нужно довести дело до конца. А женщина наслаждается процессом.

— Это самое нелепое обобщение, которое я когда-либо слышал, — сказал он. — И я готов доказать вам, что вы неправы. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — я обвела глазами салон. — Здесь? В бизнес-классе? На высоте десять тысяч метров?

— А что, боитесь? — он улыбнулся. — Боитесь, что я окажусь прав и ваша женская гордость пострадает?

— Я ничего не боюсь, — сказала я. — Особенно когда речь идёт о защите женской чести. Идите сюда, Мишель.

Он наклонился ко мне через подлокотник, и я подалась навстречу, и мы поцеловались — сначала осторожно, почти невесомо, как будто пробуя друг друга на вкус, а потом глубже, с языком, и его рука легла на мою щёку, а моя — на его плечо, и я забыла, что мы в самолёте, что вокруг люди, что у меня есть муж и дочь и обратный билет в Москву. Мы целовались так, будто это был наш первый и последний поцелуй одновременно, и когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба тяжело дышали, а я чувствовала, как мои щёки горят.

— Ну что, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз. — Кто победил?

— Ничья, — сказал он. — Боевая ничья. Требуется переигровка. Во Франции. На земле. Где больше пространства для манёвра.

— Договорились, — сказала я, и мы засмеялись, как два заговорщика, которые только что придумали что-то совершенно безумное.