— Миш, честное слово, я уже отвлеклась от изучения твоих тайн и думала о нас. О самой пошлой версии нас, если честно, — и тут Море использует запрещённый Женевской конвенцией приём, отводя в сторону одно из своих роскошных круглых колен, и напоминает об отсутствии в этом доме женского белья. Во всяком случае, не порванного моими зубами.

Стою, держу в руках ведёрко с дынным мороженым и чувствую слабость в коленях серьёзное такое напряжение под ширинкой. Хочется по стене сползти. Но показать себя ещё большим размазнёй, чем я в дневниках, уже совсем нельзя. Мужик я, или где?

— По крайней мере, ты ещё здесь, и мне в голову не летит кубок за первое место на юношеских соревнованиях девяносто шестого года. Это хороший знак. Прочитала?

— Не всё, но достаточно. И у меня, конечно, есть к тебе пара вопросов.

Достаю ложки, сажусь на кровать, втиснув Моречко себе под бочок. Как-то так спокойнее. В том числе и в паху. Ну, давай свои вопросы, девочка.

— Первое. Все эти женщины… Хоть один раз твои чувства… были взаимными? Или ты самоустранялся до того, как у объекта воздыхания появлялась возможность узнать тебя поближе и влюбиться в ответ?

Офигеваю. Хочется честно ответить «нет», потому что это факт: ответных эмоций я не испытывал никогда. Но… давал ли я шанс? Во всех сопливых статьях, которые я прочитал, окучивая Машу, упоминалось, что время и довольно близкое знакомство — необходимый фактор для пресловутого «построения отношений». А я, зная свою манеру нырнуть в омут с головой, к этому этапу даже не переходил, понимая его очевидную опасность. Ухаживаний я себе не позволял со времён той самой ночёвки под окнами зимой, после которой загремел в больничку. Как-то вот так закрепилось.

— Наверное, нет. Относительно долгое время мы общались с Викой, но только потому, что она забеременела в нашу первую же ночь и, узнав об этом, нашла меня. Мы поговорили, поняли, что оба не против стать родителями, и раз уж так вышло, хотим попробовать. Обсудили условия. Но она сразу сказала, что хоть я и, цитирую, «генетически идеальный вариант», химии у неё ко мне не случилось. Так что ни за свадьбу, ни за совместную жизнь я бороться не стал. Только определились с опекой и содержанием. А потом и самого отпустило. Остальные… Да, я признаю. Идиотизм — среди типажа женщин на одну ночь ждать случайной взаимной любви буквально с первого взгляда. Но тогда почему-то так не казалось.

— Ты знаешь, я думаю, это нормально. Ты мерил людей по себе. Ты вообще осознаешь, какой ты уникальный, Миш?

— Уникальный долбо… ящер?

— Уникальный человек. Я не знаю никого, кто с первого взгляда видит в женщинах всё самое лучшее, что в них есть. Настолько, чтобы очароваться и втрескаться по уши. Муж Фриды Кало… как его… Диего Ривера, вот! — он был страшным бабником и изменял бедной Фридочке направо и налево. А, положа руку на сердце, страшненький он был, как моя жизнь до встречи с тобой. Пухлик такой одутловатый. Но бабы вокруг него укладывались в штабеля с воплями: «Ах Диего, я ваша навеки!», — именно потому, что каждая в его присутствии видела себя по-настоящему прекрасной. А женщине… нам очень важно отражаться в чьих-то глазах, понимаешь? И ты — именно тот, кто в первые же секунды знакомства не жмётся в углу, не проецирует на девушку всё своё недоверие к людям, не ищет недостатки, чтобы себя обезопасить — то есть, не проявляет типичного для всех людей поведения при знакомстве. Наоборот, у тебя фокус смещён на положительные качества. Это же… Это же вау!

Кажется, сейчас у меня начнётся гипервентиляция лёгких. Господи, спасибо тебе за эту женщину. Не испугалась. Не заревновала. Не сбежала. Приняла. И… кажется, сейчас делает так, чтобы я принял себя сам.

Обнимаю до хруста.

Ни слова из себя не могу выдавить.

— То есть, мы имеем абсолютно единственного в своём роде, неповторимого Мишу-Консерву, — продолжает Море откуда-то из моего бока, к которому я прижал её намертво, — который ни разу не встретил такую же уникальную девушку, способную влюбиться с первого взгляда. А теми, что были способны — я не исключаю, что при такой большой выборке и при твоих талантах в горизонтальной плоскости, уж нескольких-то ты покорил — ты сам же и разрывал связь, исчезая по утрам. Такой пердюмонокль, поверь, не каждое свежевлюблённое сердечко выдержит.

— Я понял, Маш, понял. Ограничив себя в вопросах долгого красивого ухаживания, я отнял у себя все опции получить взаимность.

— Предпочитаю думать, что судьба берегла тебя для меня, — хитро улыбается Моречко поверх ведёрка с мороженым. — Иначе как объяснить тот миллион совпадений, которые привели нас друг к другу, замедлили твой побег, ускорили моё грехопадение и тот факт, что мы три дня назад расписались?

— Это бесспорно. Меня беспокоит другое. Я себя знаю, Маш. Сейчас нам с тобой головокружительно хорошо. Но я за это своё большое влюблённое сердце не отвечаю, понимаешь? Через пару месяцев я точно так же, как и всегда, могу вляпаться в любую Свету, Люду, Елизавету Григорьевну из бухгалтерии.

— Не трожь Григорьевну, у неё внуки и радикулит! — лупит меня подушкой, вступаясь за честь воображаемой гранд-дамы. — Когда соберёшься, пожалуйста, променяй меня на что-то, что я смогу понять. На молодуху с ногами от ушей или там, талантливую поэтессу… Короче, будет как-то проще, если я смогу включить свой знаменитый прагматизм и объяснить себе наше расставание с логической точки зрения.

— Тебе больно будет, Машенька…

— Каждый справляется со своими болями сам. Вот если мы будем разводиться с воплями «ты меркантильная сука!» — вот тогда мне будет, конечно, невыносимо. Но я достаточно крепко тебя полюбила, чтобы принять твоих тараканов и желать тебе счастья. И остаться твоим другом.

Молчим. Я перевариваю сказанное, Машка — винишко и мороженое.

— Но у меня есть ещё вопрос. И он не такой приятный. Так что разу готовься зализывать грехи.

— Всегда готов!

Море берёт одну из тетрадок, довольно старую. Десятилетней давности или около того. Листает. Находит нужную ей запись. Тычет её мне в лицо.