В которой Акулина Арнольдовна размахивает кружевными перчатками и кричит на всю квартиру в Речных Зорях: «А я же говорыла! Я же говорыла!!!»

— Пусти, — прошептала я, дёргаясь к выходу.

— Ты мне здесь это прекрати. Я не собираюсь смотреть, как ты истерики закатываешь.

— Я не собираюсь закатывать истерику, Яш. — Голос всё-таки дрогнул. Я из-за этого вызверилась сама на себя.

Вот ещё, он на встречу к нашим друзьям притащил свою любовницу, а я должна испытывать чувство стыда за это? Пусть он стыдится, что все вокруг видят, как он реально относится к своей семье.

— Поверь, если бы ты знал меня чуть лучше, либо я действительно была той, какой ты меня представляешь — старой, немощной, из которой песок сыпется, — то ты не должен ничего опасаться. Я не смогу просто взять и закатить истерику. Но если ты опасаешься, значит, ты врёшь сам себе и пытаешься унизить меня, чтобы у меня в голове родилась мысль о том, что «Господи, кому я, кроме этого старого пердуна, буду нужна».

Я не хотела, чтобы он подумал, будто бы мне больно и обидно. А ещё я не хотела, чтобы у меня за плечами осталось что-то разрушенное им.

Нет, разрушать буду я.

— Майя, ты же не думаешь, что сейчас вся эта ситуация так развернулась и я на всё закрою глаза?

— У тебя выбора просто нет. Ты на всё закроешь глаза. Хоть приеду в загс и буду плясать у судьи на столе. Ты будешь закрывать глаза. Потому что я в своём праве. Меня предали. Не тебя.

В этот момент Яша расслабился, расправил плечи. Белая рубашка на его груди натянулась и он покрасовался передо мной.

Смотри, кого ты теряешь.

А потом заключил:

— И развода никакого не будет. Я не собираюсь после стольких лет брака участвовать в делёжке имущества, родителей, детей. Нет, Майя. Это был первый и последний раз, когда я с Линой оказался в людном месте. В дальнейшем, я тебе обещаю и даже могу поклясться…

Он сделал шаг ко мне и перехватил меня за ладонь. Приложил её к своей груди, показывая, что вот моё сердце у тебя под рукой.

Мои пальцы автоматически сжались, стискивая и ткань пиджака, и ткань рубашки, намекая на то, что «а вот мои пальцы сжимаются на твоём неверном сердце. Сжимаются настолько, что готовы раздавить».

— Я, пожалуй, тебе даже могу поклясться, что это первый и последний раз.

— Это не первый раз, — я прикусила нижнюю губу и подумала о том, что это действительно не первый раз.

Алёна меня увидела и испытала шок, стыд. Так стыдиться может человек, который скрывает какую-то большую тайну. А ещё на Яшу никто не смотрел с осуждением. Как будто бы так, так оно и надо.

— Поэтому не думай, что тебе удастся со мной договориться.

— С чего ты такая злая? Ведь ничего не произошло. Я готов делить с тобой постель, если ты за это переживаешь.

Я фыркнула и побольнее ударила.

— Мне не нужна постель с мужиком, которому хорошо за сорок. Хотеть вас очень тяжело. От вас пахнет специфически. Знаешь, смесь пота, лекарств и мази от радикулита.

Яша резко взмахнул рукой, сдавливая мне горло. Я приподняла подбородок повыше, чтобы не осталось следов.

— По губам захотела? — Только и спросил муж.

— А это тебе, потому что ты не молился и даже на Пасху в церковь не ходил, — зло произнесла я и клацнула зубами. Потом оттолкнула от себя мужа и вышла из комнаты отдыха.

Пролетела мимо Алёны, ничего не сказав. Забрала из гардероба маленький свой чемоданчик и прыгнула в такси.

— Куда едем? — Спросил водитель.

— Я не знаю. Катайте меня по городу. Считайте, вы мой персональный экскурсовод. Только ничего не говорите.

— Я могу вас по барам повезти. — Улыбнулся таксист.

Я покачала головой.

— Не надо. Просто катайте меня по городу.

Меня катали по городу, а я плакала. Тихонечко под песню «Зеленоглазое такси», которая звучала сейчас на английском. Меня катали по городу, а я не понимала, что теперь делать.

Точнее, я понимала, надо было обязательно вытащить самый хороший дрын из кладовки и как следует пройтись им по предателю-мужу. И в такие моменты, когда воинственное настроение накатывало волнами, я вспоминала свою бабушку Акулину Арнольдовну, которой единственной не нравился Яша никогда. И когда происходили моменты, что мой муж где-то опростоволосился, Акулина Арнольдовна стягивала тонкие кружевные перчатки с сухоньких рук, клала их в правую ладонь и начинала ходить вдоль большого эркерного окна в своей квартире. При этом возмущённо повторять: «А я же говорыла! А я же говорыла!» При этом вот это её «говорыла» всегда было с каким-то очень белорусским акцентом.

Я понимала, что приеду домой, встречусь с бабушкой и опять услышу эту фразу.

Да, бабуль, ты говорила. Ты оказалась права.

Бабуля не любила Якова по нескольким причинам. То, что сначала, когда мы познакомились, он был тем самым мальчишкой с района, который занимался автоподставами. Сказать, что для меня, воспитанной в интеллигентной семье, это было каким-то шоком — ничего не сказать. Я даже сначала не понимала, что это означает. Потом поняла.

Мы познакомились, когда мне было восемнадцать лет, и до двадцати лет встречались. За эти два года, которые у нас были в отношениях, было всякое с Яковом. Было то, что я просила его прекратить не заниматься больше такими делами. Было то, что он хватая меня за подбородок, повторял:

— Я ни на кого смотреть не буду. Как удаётся, так и поднимаюсь. Или ты что, надеешься на то, что мы так с тобой и останемся жить в убогом райончике? Нет, Майя, я хочу большего. Я этого добьюсь.

После таких ситуаций мы подолгу не виделись. А когда он мне сделал предложение, я тихо спросила:

— А ты теперь честный?

Яша покачал головой.

— Честный, Майя, честный. Почестнее некоторых буду.

Другой причиной нелюбви Акулины Арнольдовны стало слишком демонстративное поведение Якова. Он если поздравлял, то поздравлял всегда от всей души. Он если злился, то злился точно так же. Яша вообще был очень подвижным человеком, суетливым, я бы даже сказала. А в интеллигентной семье, где бабушка поэтесса, а мама руководитель ансамбля, а папа инженер — любые чувства, тем более такие яркие, всегда порицались. Но при этом не порицалась показывать свой гонор, опять-таки всем, кроме Яши.

Но сейчас я понимаю, что бабушка, наверное, просто видела что-то, чего не видела я.

Когда на город спустились сумерки, я тихо произнесла:

— Отвезите меня в гостиницу.

У меня был забронирован маленький номер в гостинице Якова, потому что я планировала же сделать сюрприз. Сейчас не видела смысла перебронировать что-то. Да и просто сил не было. Слёзы меня вымотали.

Когда машина остановилась на парковке, я долго всматривалась в высокое крыльцо многоэтажного, отделанного барельефами здания. А потом случайно моргнула и увидела, как Яша заводит в гостиницу свою шлюху.

— Знаете, — тихо произнесла я, глядя в зеркало заднего вида. — Покатайте меня ещё по городу.

И меня катали по городу. А потом я уставшая, всё-таки притулилась в одной гостинице. Закинула чемодан в номер и спустилась в ресторан покушать.

— У вас есть что-нибудь? — Спросила очень жалобно у бармена.

Он положил ночное меню на стойку и отвернулся для того, чтобы сделать заказ. А я, облизывая обветренные губы, с трудом могла уговорить себя хотя бы сейчас не реветь.

— Ах ты глянь, какая леди, — мягко прозвучал бархатный баритон где-то над ухом.

Я резко дёрнулась.

По-мальчишечьи лукавые глаза.

— Я угощу.

И это был не вопрос.